Кровь песков (ЛП)
Они сомкнулись клином; предводитель нёсся на меня, выставив меч копьём — пронзить, как дикого кабана. Я стоял. Сабля — у бедра. Мир размывался по краям — ощущения стягивались в вибрацию копыт под моими сапогами и в дрожь магии, что связывала меня с каждым зерном песка. Почти невыносимо — если бы я не научился глушить.
Я не двинулся, пока до меня оставалась длина лошади. А потом прыгнул — магия подбросила. Лидер не успел поднять клинок — я перелетел над ним и сел на его коня за спиной. Рукоять сабли врезалась ему в висок — с треском. Он сполз с широкой спины. Пламя его жизни в магическом ландшафте погасло — копыта растоптали. Я едва не поморщился от резкого угасания, но рёв боя уже заливал голову.
Конь подо мной встал на дыбы и тут же сел на круп, буксуя — почувствовал чужой вес. Я сжал его бока, сохраняя седалище, а руками работал — сабля, кинжал.
Тонким жгутом я коснулся его разума — усмирил. Лошадь — дитя пустыни, магия в них сильна. В придачу к своему дару я унаследовал чутье к лошадям. Жеребец выровнялся, и я лёг корпусом, разворачивая его на атакующих, что распались после гибели предводителя.
Я прошил строй, рубя саблей и коля кинжалом — слева и справа. Тела стекали на песок, и клинки краснели. Дыхание шло паром сквозь отверстия маски. С каждой жизнью, что я гасил, голоса в голове поднимались, пока не заорали так, что череп трескался.
Визг силы перекрыл всё — я рванулся в сторону: кнут огня сорвался из ладоней одного из оставшихся. Такая мощь редка вне лордов и их воевод. Но не против меня.
Я сжал кулак — и пламя в его руке погасло. Он дёрнул кистью — пытаясь вернуть преимущество. Поздно. Взмах — и мой кинжал полетел. Глухой хлюп — вошёл под грудину. Он захрипел и сползал с седла. Я уже отворачивался — искать остальных.
Я развёл взгляд — и увидел лишь разбросанные по песку тела да испуганных коней. Я зарычал — готов рубить дальше. Но никто не шёл. Инстинкт вопил крови, хором, что проснулся от магии в бою и требовал ещё.
Я спрыгнул, пошатнулся и упал на колени. Взгляд прояснился — на сабле алый блеск. Я методично вытирал лезвие о песок — отдавая пустыне взятые жизни.
Голоса спали с крика до шёпота — и вдруг, редко, — до тишины, пока песок пил мою дань. Все жизни клановцев принадлежат пустыне; она просит вернуть их себе. Я выдохнул — угроза бреда отступила.
Пустыня всегда орёт во мне — будто велит что-то сделать, найти, сломать. Она стихает ненадолго — лишь после боя. Я думаю: значит, я дал ей, что требовалось. Так учил лорд Аласдар. Он знает тайны пустыни больше других. Он научил меня держать силу. Я буду следовать.
Звон вернулся в тишину — колокольчик. Тот самый сокол. Он прыгал вокруг одного из павших — ждал, что тот подставит руку. Я поднялся и подошёл.
Синий пояс на талии, серебряная булавка со злобной гиеной — воин клана Тибел. Это он пытался жечь меня огненным кнутом. На шнуре у груди поблёскивал осколок кровавого стекла — оно усиливает дар, — вот откуда у него сила. Они вышли готовыми. Значит, клан Тибел ждал меня — и не желал говорить. Это было послание. Я отправлю своё.
Решительным взмахом я отделил голову от тела. Сокол взвизгнул и отпрыгнул, когда клинок вошёл в песок рядом. Но продолжал смотреть, склонив голову набок, пока я держал трофей за волосы — кровь капала на и без того пропитанный песок. Я понёс голову к коню, крутившемуся поблизости — потерянному без хозяина.
Сум у них не было — значит, лагерь клана недалеко. Они донесут мои слова. Их всадники пришли сказать: клан Тибел не торгуется. Возврат их голов скажет: Вайпер не уступает.
Когда я вернулся к пещере, где отдыхала Алза, она встретила у входа, тихо заржав. Я попытался оттеснить — не хочу, чтобы она грузила ногу, — но она ткнулась в мою одежду, принюхиваясь к крови, как будто проверяя — не моя ли. Я мягко отодвинул её и стащил с плеч мехи с водой. Это её успокоило: она тут же вцепилась в горлышко, пила шумно и долго, пока я держал. Я смотрел, как она стоит: вес на всех четырёх, не избегает больной ноги. Кожа вокруг прижжённых полос воспалена, вздута, но раны неглубокие — выдержит.
Раз лагерь Тибел близко — тянуть больше незачем. Я стал собирать наш малый стан: связал сумы, затоптал кострище. И тут звякнуло.
Я резко повернулся к входу, уронив ношу; руки сами нашли рукояти. На пороге стоял тот самый сокол. Подпрыгал ко мне — с любопытством. Я нахмурился.
Я видел, как он взмыл, когда я погнал коней туда, откуда они пришли — с резким шлепком по крупу, каждый — с головой бывшего хозяина. Думал, вернётся в стан — к тем, кто за ним ухаживает. Охотничий сокол на вес золота, особенно когда орyx редеют.
Но он подлетел ко мне. Я рефлекторно выставил руку — он сел без приглашения. Кожаные перчатки защитили от когтей. Я рассмотрел колокольчик на лапе и уже думал снять и отпустить. Птица перебралась выше по руке и коротко «кэкнула». Я выдохнул носом.
Слишком ручной, чтобы долго продержаться один. Видит во мне не угрозу, а спутника. Если всё равно полетит за мной — гнать не стану. А там, глядишь, и свежего мяса в дороге прибавится — если научусь с ним работать.
Пока я опустил руку к россыпи камней — повернул, чтобы он пересел. Он устроился, встряхнул перья и решил, что насест годится. Я дособирал вещи и прикрепил к Алзе. Потом вывел её, ведя за шею. Если лагерь Тибел близко — могу идти рядом, давая ей отдых.
Сокол подпорхнул — попытался сесть Алзе на шею. Она тряхнула головой и фыркнула — когти ей не нравились. Тогда он опустился мне на плечи — крючья пробили накидку и жилет. Я поморщился от веса и щипка.
Аккуратно снял его и посадил на тюк сверху на Алзе. Он устроился, пару раз встряхнулся — и остался. Так мы и двинулись — по следу, откуда пришли всадники клана Тибел.
Глава 8
КИРА
Назойливый, грызущий голод вытащил меня на поверхность — как обычно. Мысли отскочили в счёт: сколько у меня осталось полосок вяленого мяса орикса и можно ли позволить себе завтрак. Обычно я предпочитала сперва охотиться, а еду оставляла на самый зной, чтобы спрятаться в шалаше от солнца. Но сегодня — не тот день. Пустота под рёбрами была слишком остра, чтобы охотиться натощак. Я попыталась пошевелиться — и провалилась, будто меня держит мягкое ложе.
Я застыла. Подо мной было гораздо удобнее, чем мой нищий гнёздышко из украденных подушек и протёртых ковриков. Глаза распахнулись, треснувшие губы втянули воздух: надо мной был цельный каменный потолок.
— Жива! — провозгласил мужской голос.
Я повернула голову, щекой коснулась подушки — шёлковой, она не царапнула вечносгоревшую кожу лица.
В поле зрения стоял смуглокожий мужчина, улыбался во весь рот. Но его перекрыл силуэт прямо рядом — женщина опустилась на колени, склонила голову набок; глаза — строгие, но добрые. Я узнала её — ту, что подошла к нам с Дайти, когда…
Келвадан.
Вот где я. Я дёрнулась, пытаясь сесть; руки — слабые, как степная трава на ветру. Женщина помогла — уверенные ладони на плечах. От человеческого прикосновения я всё ещё вздрагивала.
— Ты в безопасности. Всё в порядке, — сказала она твёрдо, но почему-то успокаивающе. Наверное, дело было в том, что её уверенность не терпела возражений.
Я раскрыла рот, но язык ещё распухший, слова не желали складываться. Пока я сидела с приоткрытым ртом, я разглядывала её — ещё одни человеческие черты, которых я столько лет не видела рядом. Капюшон был откинут, череп выбрит; по коже шла одна жирная чёрная линия — от лба через макушку; на бледной коже она казалась ещё чёрнее. Её глаза сузились, оценивая меня в ответ; в их ледяной синеве не было злобы.
К низкой кушетке, на которой я лежала, подскочил другой — тот самый мужчина — и протянул чашу. Я вырвала её прежде, чем смогла остановиться. Он улыбнулся, в глазах вспыхнули смешинки — как блики на серебряных бусинах в его чёрных косах. Я прижала чашу к губам и пила — до судороги сладкую воду; часть вытекла, потекла по подбородку.