Моя темная сторона (СИ)

Так что в этот солнечный день я смотрю в окно на тюрьму. Мне не видно ничего, кроме кирпичей и железных решеток. Абсурд ситуации вполне до меня доходит. Очевидно, на другой стороне неврологического отделения пациенты смотрят на мост Леонарда Закима — поразительное архитектурное сооружение днем и умопомрачительный подсвеченный шедевр ночью. Конечно же, все эти палаты — двушки. Везде есть свои плюсы и минусы. Будьте осторожней в просьбах. Я прямо-таки кладезь банальностей с поврежденным мозгом.
  
Чем бы мне ни пришлось здесь заниматься, я готова. Усердно трудиться, делать домашние задания, получать пятерки, вернуться к Бобу и детям и на работу. Вернуться к нормальной жизни. Я настроена выздороветь на сто процентов. Сто процентов всегда были моей целью во всем, а если можно получить дополнительные баллы, тогда я мечу еще выше. Слава богу, я соревновательная перфекционистка первого типа. Я совершенно уверена, что буду лучшей пациенткой с поврежденным мозгом, какую только видел Болдуинский центр. Но не так уж долго меня здесь будут видеть, потому что я планирую выздороветь быстрее, чем они могут предсказать. Интересно, каков рекорд?
Но всякий раз, как я пытаюсь получить четкое представление о том, сколько времени может занять полное восстановление у пациента с синдромом игнорирования левой стороны, получаю неопределенный и неудовлетворительный ответ.
— Очень по-разному бывает, — сказал доктор Квон.
— А какое среднее время? — спросила я.
— Мы, вообще-то, не знаем.
— Хм. Ну ладно, каков разброс?
— Одни поправляются спонтанно, за пару недель, на других лечение и переобучение начинают действовать месяцев через шесть, а бывает, и дольше.
— А что определяет, кто поправится за две недели, а кто дольше?
— Неизвестно.
Не перестаю поражаться, как мало медицинская наука знает о моем состоянии. Полагаю, именно поэтому ее и называют медицинской практикой.
Сейчас девять пятнадцать утра, и я смотрю шоу Риджиса и кого-то еще. Раньше были Риджис и какая-то другая женщина, не могу припомнить ее имя. Столько времени прошло с тех пор, как я смотрела утренние программы! Марта, мой физиотерапевт, только что вошла ко мне в палату и представилась. У нее мелированные светлые волосы, стянутые в тугой хвост, и четыре серьги с бриллиантами вокруг мочки уха. Сложена она как регбистка. Марта кажется деловой и жесткой. Хорошо. Вот пусть и ответит.
— Так когда, вы думаете, я смогу вернуться к работе? — спрашиваю я, пока она читает мою медкарту.
— А чем вы занимаетесь?
— Я заместитель директора по кадрам в фирме стратегического консультирования.
Марта смеется, не открывая рта, и качает головой:
— Давайте сосредоточимся на том, чтобы снова научить вас ходить и пользоваться туалетом.
— Полагаете, недели две? — уточняю я.
Она снова смеется и качает головой. Потом долго и пристально разглядывает мою бритую макушку.
— Полагаю, вы не вполне понимаете, что с вами произошло, — отвечает она.
Я долго и пристально разглядываю ее ухо:
— Вообще-то, понимаю. Я отлично понимаю, что уже произошло. Но я не понимаю, что будет происходить.
— Сегодня мы будем пробовать садиться и ходить.
Боже мой, неужели нельзя описать общую картину? У меня более масштабные цели, чем просмотр шоу Риджиса и прогулка до туалета.
— Ладно, но когда, вы полагаете, я вернусь к нормальной жизни?
Марта берет пульт, выключает телевизор и, прежде чем ответить, награждает меня суровым взглядом — такой я адресую Чарли, когда мне действительно нужно, чтобы он меня услышал.
— Возможно, никогда.
Мне не нравится эта женщина.
Мать разоблачила мою маленькую хитрость «отойди левее» и устроилась в кресле для посетителей справа от меня, словно нервная суетливая курица на гнезде с драгоценными яйцами. Пусть теперь у меня и нет медицинской отговорки, я по-прежнему пытаюсь делать вид, будто ее тут нет. Но мать сидит ровно посередине моего поля зрения, так что не видеть ее невозможно. И каждый раз, как я на нее смотрю, на ее лице появляется то озабоченное выражение, от которого мне вопить хочется. Полагаю, такое выражение естественным образом появляется у любого человека, вынужденного сидеть рядом со мной, или с изуродованным аварией безногим мотоциклистом из соседней палаты, или с молодой женщиной дальше по коридору, которую после родов хватил инсульт, так что теперь она не может даже произнести имя своего новорожденного ребенка. Этакое участие, смешанное с толикой ужаса и солидной порцией благоговейного страха, которое появляется у каждого, кто вынужден сидеть рядом с любым пациентом отделения неврологии. Не может быть, чтобы эта женщина действительно обо мне беспокоилась. Ей тридцать лет не было до меня дела. Так что, хотя это меня и раздражает, я понимаю, почему у нее такое выражение лица. Мне только не понятно, кто заставляет ее здесь сидеть.
Входит Марта и ставит на столик тазик из нержавейки.
— Хелен, можете сесть с другой стороны от Сары? — спрашивает она.
Мать подскакивает и исчезает. Может быть, я слишком поспешно вынесла Марте оценку.
— Ладно, Сара, ложитесь на спину и приступим. Готова? — спрашивает она.
И прежде чем я успеваю дать свое согласие на то, чем мы собираемся заниматься, Марта прикладывает сильную руку к моей щеке и поворачивает мне голову. А там опять сидит моя мать. Черт бы побрал эту женщину!
— Вот салфетка. Проведите ею вверх и вниз по ее руке, потом протрите ладонь и пальцы.
— Вторую руку тоже помыть?
— Нет, мы здесь не мытьем занимаемся. Мы пытаемся напомнить ее мозгу, что у нее есть левая рука, — посредством текстуры ткани, температуры воды и фиксации ее взгляда на руке в процессе. Ее голова будет стремиться вернуться в прежнее положение, и вы просто поворачивайте ее влево, как я сделала. Хорошо?
Моя мать кивает.
— Хорошо, — говорит Марта и поспешно уходит.
Мать вытаскивает салфетку из тазика и начинает протирать мне руку. Я это чувствую. Салфетка жесткая, а вода чуть теплая. Я вижу свое предплечье, запястье, ладонь, когда салфетка их касается. И все же, хотя я чувствую, что это происходит со мной, я будто смотрю, как мать моет чью-то чужую руку. Будто ткань на коже говорит мозгу: «Чувствуешь это? Это твое левое плечо. Чувствуешь это? Это твой левый локоть». Но другая часть мозга, надменная и намеренная оставить последнее слово за собой, все время возражает: «Не обращай внимания на этот бред! У тебя нет ничего левого! Лево вообще не существует!»
— Как ощущения? — спрашивает мать через несколько минут.
— Холодновато.
— Извини. Ой, погоди, не двигайся.
Она вскакивает и спешит в туалет. Я смотрю в окно на тюрьму и предаюсь фантазиям. Я гадаю, стала бы она бегать за теплой водой для меня, если бы я оказалась там, за решеткой. Без всякого предупреждения рука моей матери оказывается у меня на лице и поворачивает мне голову. Потом мать снова начинает тереть мою руку. Вода слишком горячая.
— Знаешь, — говорю я, — на самом деле, Бобу очень нужно приезжать на работу вовремя. Ему не стоит возить тебя сюда по утрам.
— Я приехала сама.
«Болдуин» расположен в центре колоссального транспортного торнадо — сюда трудно добраться даже самым отважным и бывалым бостонским водителям. Да еще и в час пик. И вдруг — моя мать.
— Правда?
— Я записала адрес в навигатор и делала ровно то, что мне рекомендовал женский голос.
— Ты приехала на машине Боба?
— В ней есть все сиденья.
Я чувствую себя так, словно пропустила важное совещание:
— Ты отвозила детей в школу?
  
— Ну да, чтобы Боб смог попасть на работу вовремя. Мы поменялись машинами.
— А…
— Я здесь, чтобы помогать тебе.
Я все еще пытаюсь осознать, что она отвезла моих детей в школу и ясли, а потом сама добралась из Велмонта в Бостон в час пик, и теперь мне надо уместить в голове и это сногсшибательное известие. Я пытаюсь припомнить, когда мать мне последний раз в чем-то помогала. Кажется, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом — налила стакан молока.