Моя темная сторона (СИ)

Мать держит мою левую ладонь в своей, наши пальцы переплетены, и ощущение кажется знакомым и привычным, даже после стольких лет. Вот мне три года, и моя ладошка в ее руке: мама, когда помогает мне подниматься по ступенькам, когда мы поем «Кружим вокруг розы», когда я сажаю занозу. Ее руки всегда рядом — игривые, умелые. После того как умер Нейт, поначалу мать сжимала мою руку немного крепче. Мне семь, и моя ладонь в ее руке: когда мы переходим улицу, когда она ведет меня по заполненной автостоянке, когда красит мне ногти. Ее руки уверенные и надежные. Но вот мне восемь лет, и моя рука, должно быть, слишком неуклюжа, чтобы ее удержать, при этаком-то горе, так что мать просто выпускает ее. Теперь мне тридцать семь — и моя рука в ее руке.
  
— Мне нужно в туалет, — говорю я.
— Давай я позову Марту.
— Со мной все в порядке. Я сама могу сходить.
Впервые после аварии мне нужно встать и самостоятельно воспользоваться туалетом, и не знаю, почему я вдруг решаю, будто прекрасно с этим справлюсь. Может быть, потому, что чувствую я себя нормально и мне нужно пописать. Мне не кажется, что я воспринимаю только половину себя, половину своей матери или половину туалета. У меня нет ощущения, будто чего-то не хватает, — пока я не делаю первый шаг левой ногой.
Я не чувствую, как расположена моя левая стопа относительно пола, и не понимаю, согнуто мое колено или выпрямлено, а потом мне кажется, что она может быть вытянута слишком далеко, и после тошнотворной секундной паузы я внезапно ступаю вперед правой ногой. Но мой центр тяжести куда-то сместился, и в следующий момент я с грохотом валюсь на пол.
— Сара!
— Все в порядке.
Во рту — вкус крови. Наверное, я разбила губу.
— О господи, не двигайся, я сбегаю за Мартой!
— Просто помоги мне подняться.
Но мама уже за дверью.
Я лежу на холодном полу, пытаясь сообразить, как мне встать, облизываю разбитую губу и думаю, что, пожалуй, возвращение на работу может занять больше двух недель. Интересно, кто занимается набором в Гарварде вместо меня? Надеюсь, не Карсон. И любопытно, кто руководит ежегодными аттестациями. Это колоссальный проект. Я должна бы заниматься им прямо сейчас. В плече у меня что-то дергает. Интересно, где так задерживается мать.
После рождения Линуса мне стало достаточно сложно удерживать позывы. К большому раздражению Боба, я больше не могу «подождать, пока доедем», и мне приходится просить его остановиться по меньшей мере один раз, если мы едем больше часа. На работе я сразу выпиваю большую чашку кофе и потому нередко провожу последние десять минут часового совещания, постукивая под столом ногой, словно ирландский степист, и лелея отчаянный план пулей броситься в ближайший туалет, как только совещание закончится.
Я оставила иллюзии, что смогу самостоятельно встать, и сейчас все мои силы уходят на то, чтобы не описаться прямо здесь, на полу. К счастью, мой мочевой пузырь — или на каком там органе я сосредоточиваюсь — находится посередине меня, а не где-нибудь слева. Я молюсь, чтобы не чихнуть.
Наконец вбегает моя мать, за ней Марта. Мать жутко бледна и словно не в себе. Марта, уперев руки в бедра, разглядывает меня и сообщает:
— Это было безрассудно.
Пожалуй, я могу сейчас сказать или сделать что-нибудь действительно безрассудное, однако эта женщина отвечает за мое лечение и уход, а мне надо попасть в туалет, пока я не описалась, и вернуться на работу, пока я ее не потеряла, так что я закусываю окровавленную губу.
— Я должна была ей помочь, — говорит моя мать.
— Нет, это не ваша работа, а моя. В следующий раз нажимайте кнопку вызова. Давайте я буду врачом, а вы будьте матерью.
— Хорошо, — отвечает мать так, будто дает торжественную клятву.
«Будьте матерью». Как будто она представляет, что это значит. «Будьте матерью». Эти два слова одновременно и раздражают меня, и смешат, но также задевают во мне какую-то чувствительную и болезненную струнку. Но более всего они меня отвлекают, и я делаю на пол огромную лужу.
  
Глава 11
 
Сейчас раннее утро: еще не приносили завтрак, никто из терапевтов не пришел со мной работать, — возможно, даже дети дома еще не оделись. А Боб уже здесь.
— Видишь меня сейчас? — спрашивает Боб.
Я вижу тюрьму, окно, кресло для посетителей, телевизор.
— Нет, — отвечаю я.
— Поверни голову.
Я поворачиваю голову. Теперь видно только тюрьму.
— Нет, в другую сторону.
— Другой стороны нет.
— Есть, есть. Поверни голову налево. Я стою там.
Я закрываю глаза и представляю Боба. В моем воображении он одет в черную футболку с длинными рукавами и круглым вырезом под горло и джинсы, пусть даже Боб никогда не ходит на работу в джинсах. Он небрит, руки сложены на груди. Открываю глаза и поворачиваю голову — вижу тюрьму.
— Не могу.
— Да можешь. Это легко.
— Не легко.
— Не понимаю, почему ты просто не можешь повернуть голову.
— Я повернула.
— Налево.
— «Лева» нет.
Я слышу его разочарованный вздох.
— Милый, перечисли мне все, что ты здесь видишь, — говорю я.
— Ты, кровать, окно, кресло, стол, цветы, открытки, фотографии мои и детей, туалет, дверь, телевизор.
— Это все?
— Практически да.
— Ладно, а теперь представь: я говорю тебе, что все перечисленное — это только половина того, что здесь есть на самом деле. И прошу повернуть голову и посмотреть на другую половину. Куда ты посмотришь?
Он ничего не отвечает. Я жду, представляя, как Боб в футболке и джинсах стоит и думает.
— Не знаю, — наконец говорит он.
— Вот именно.
Эллен танцует под «Блэк Айд Пиз». Она ужасно смешная. Гораздо лучше, чем Риджис и эта, как ее там. Хочется встать и подрыгаться вместе с ней, но после вчерашнего печального приключения с туалетом я усвоила урок.
Боб уехал на работу больше часа назад, и теперь здесь, в «своем» кресле, сидит мать. На ней лиловый флисовый спортивный костюм и белые кеды «Нью бэлэнс». Она как будто собралась на пробежку или занятие по аэробике. Сомневаюсь, чтобы мама когда-нибудь занималась тем или другим. Я замечаю, что она смотрит на меня, а не на Эллен, и ловлю себя на ощущении, будто встретилась взглядом с загнанным в угол воробьем. Мать опускает глаза, изучает кеды, ерзает в кресле, поворачивается посмотреть в окно, ерзает в кресле, украдкой бросает на меня пугливый взгляд, вперяется в телевизор и возится с волосами. Ей нужен какой-нибудь план.
— Мама, можешь привезти мне шляпу?
— Которую?
У меня имеется только один головной убор не для лыж — огромная соломенная шляпа, но я совершенно точно не в отпуске в тропиках и не сижу у бассейна. У меня есть куча бандан и шарфов, и можно было бы прикрыть голову, но я не хочу походить на раковую больную. Я хочу выглядеть нормально, как человек, который теоретически может вернуться к работе через две недели. И не хочу пугать детей.
— Можешь купить?
— Где?
— В торговом центре «Пруденшиэл».
Мать хлопает глазами. Ясное дело, она хочет избежать предлагаемой мной командировки. «Я не знаю, где это, не знаю, какую шляпу ты хочешь, не хочу вылезать из кресла».
— Мне нужен адрес, — говорит она.
— Бойлстон-стрит, восемьсот.
— Ты уверена, что он правильный?
— Да, я там работаю.
— А я думала, ты работаешь в финансовой компании.
Она произносит это так, будто поймала меня на вранье и я на самом деле работаю в «Гэпе», как она все время и подозревала.
— «Беркли» находится в том же здании.
— А-а.
Жаль, что я не могу поехать сама. Я бы выбрала что-нибудь стильное и изящное в «Нейман Маркус» или «Сакс Фифс авеню». А потом заскочила бы на работу — посмотреть на Джессику и Ричарда, выяснить, как проходит аттестация сотрудников, исправить ошибки, которые Карсон мог допустить в подборе нашего нового поколения консультантов, и, наверное, посидеть на одном-двух совещаниях, — и вернулась бы.