Моя темная сторона (СИ)

Должна признаться, я молюсь, чтобы Боб потерял работу. Даже больше: я молюсь, чтобы он потерял эту и не нашел другую в течение четырех месяцев. Я знаю, это игра с огнем, и вообще вряд ли Бог обратит внимание на такую молитву, но я то и дело замечаю, что безнадежно застреваю в этом желании по многу раз на дню. Если Боба сейчас уволят, ему полагается четырехмесячная компенсация, а если он сразу не найдет другую работу, то может остаться дома со мной. А если он будет дома со мной, то нам не потребуется помощь моей матери, и тогда она сможет погрузиться в свой «фольксваген-жук» и уехать обратно на Кейп-Код. А к концу четырех месяцев, когда Боб выйдет на новую, стабильную и даже лучше оплачиваемую работу, я не только буду готова оставаться дома одна, я буду готова вернуться в «Беркли». Но пока ничего из этого не происходит. Если Бог и слушает меня, то у него другой план.
  
— А как насчет Эбби? Может, Эбби сможет бывать у нас чуть больше? — говорю я.
Снова молчание. Я смотрю в окно. Толстый слой снега на деревьях и полях сияет на позднем солнце. Я не заметила снега в городе, но сейчас, когда мы вырвались на запад, в пригороды, появились деревья и площадки для гольфа и открытые пространства, где снег спокойно лежит и его не сгребают и не убирают.
— Эбби уезжает после Рождества на учительскую стажировку в Нью-Йорк.
— Что?
— Знаю, момент совсем неподходящий.
— Это худший момент, какой только можно вообразить!
— Я знаю, и она прямо разрывалась по поводу этого решения, но я велел ей ехать. И сказал, что ты хочешь, чтобы она поехала.
— Зачем было говорить такой бред?
— Сара…
— Почему ты мне не сказал об этом?
— Я знал, что это тебя расстроит.
— Чушь собачья! — говорю я, совершенно расстроенная.
— Верно. Так что у нас нет Эбби и нет времени искать замену, а твоя мать все намекала, что никуда не торопится, и я попросил ее остаться. Она нам нужна, Сара.
Я продолжаю смотреть в окно, на проносящийся пейзаж, пока мы быстро приближаемся к дому. Мы уже почти дома — с моей матерью и, совсем скоро, без Эбби. Солнце на западе — теперь ровно на уровне глаз: ослепляя меня, оно висит чуть ниже того места, где солнцезащитный щиток скрывал бы его. Лучи, восхитительно согревавшие мое лицо в начале поездки, теперь неприятно горячи, и я чувствую себя как муравей под увеличительным стеклом, который вот-вот обратится в пепел.
— Можно мне все-таки самой управлять окном?
Я нажимаю кнопку и держу, сворачивая окно до самого низа. Холодный воздух, словно хлыст, врывается в машину. Несколько секунд это ощущение кажется прекрасным, а потом становится слишком холодно и слишком ветрено, но я оставляю окно как есть, намеренная хоть что-то сделать по-своему.
Боб сворачивает на нашу дорогу, и мы выезжаем прямо на Мейн-стрит, главную улицу Велмонта. Центр города весь разукрашен к Рождеству. На фонарях висят венки, гирлянды и белые лампочки окаймляют витрины магазинов, и величественная двухсотлетняя ель перед зданием муниципалитета до самой верхушки увешана разноцветными фонариками, которые еще не зажглись. Солнце уже низко и больше не слепит. Совсем скоро стемнеет, и Мейн-стрит засияет открыточной праздничной радостью. Ближе к самому короткому дню года день переходит в ночь в мгновение ока, напоминая мне, как все может измениться за незаметную секунду.
Боб сворачивает на Сикамор-стрит. Мы забираемся на холм, поворачиваем и оказываемся на Пилгрим-лейн. Боб останавливается на нашей подъездной дорожке — и вот он, дом.
Я дома.
  
Глава 20
 
Я помню, как вернулась домой после рождения Чарли: вошла через парадную дверь в прихожую, заглянула в гостиную и кухню за ней — я думала, что все изменилось. Конечно, я увидела тот же кухонный стол, те же стулья, тот же коричневый диван и парный к нему двухместный диванчик, ту же свечу «Янки», стоявшую посередине того же кофейного столика, наши туфли на полу, наши фотографии на стенах, стопку газет у камина — все точно такое же, как мы оставили два дня назад. Даже бананы все еще желтели в миске на кухонной стойке. Единственное, что по-настоящему изменилось, это я. Я покинула дом сорок восемь часов назад огромной беременной женщиной, а вернулась (лишь чуть менее огромной) матерью. И все же дом, в котором я прожила почти год, ощущался как-то странно: как будто мы были знакомыми, впервые формально представленными друг другу.
И сегодня у меня такое же чувство. Только на этот раз изменилась не я одна. Пока я по сантиметрам продвигаюсь по прихожей, с ходунками в правой руке, а Боб охраняет меня слева, меня охватывает всепоглощающее, но непонятное ощущение, будто что-то изменилось. Затем, по одному, начинают проявляться изменения.
Первое, самое заметное — оранжевый цвет. Яркие оранжевые штрихи разбросаны по всей кухне. Стены, оконные рамы, стол, шкафы, полы — все покрыто яркими оранжевыми граффити, как будто призрак Джексона Поллока нанес нам визит вдохновения. Или, скорее, кто-то дал Чарли тюбик оранжевой краски и позабыл о нем на целый день. Но прежде чем я успеваю заорать, чтобы кто-нибудь принес бумажные полотенца и бутылку «Клорокса», до меня доходит. Штрихи — это не краска, и расположение их не случайно и не хаотично. Яркий оранжевый скотч отмечает левую сторону дверного проема. Он бежит по левому краю шкафчиков, по левой стороне холодильника. Он покрывает ручку двери, ведущей на задний двор. И кто знает, сколько еще оранжевых полос скотча наклеено там, где я их даже не замечаю? Наверняка много, много больше.
Затем я вижу поручни, привинченные к стене лестницы — из нержавеющей стали, как скобы для рук в «Болдуине», совсем не похожие на красивые дубовые перила с другой стороны лестницы. Наверное, это было необходимо. Красивые дубовые перила располагаются справа, когда поднимаешься по лестнице, но когда спускаешься, они слева, то есть их, по сути, нет вообще. Появилась и новая промышленного вида дверца для ребенка, установленная внизу лестницы, и вторая, наверху — сначала я предполагаю, что их поставили для нашего Линуса, начинающего ходить, но потом думаю, что, возможно, и для меня. Нам нельзя ходить вверх-вниз без надзора взрослых. Мой дом теперь не только Линусобезопасен, но и Саро-безопасен.
Мои ходунки и правая нога делают первые шаги в гостиную и приземляются на пол, который на ощупь кажется совершенно незнакомым.
— А где ковры? — спрашиваю я.
— На чердаке, — отвечает Боб.
— А, да. — Припоминаю, Хайди говорила, что нам нужно от них избавиться.
Три дорогих восточных ковра ручной работы — травмоопасные препятствия — скатаны и убраны. Ладно, по крайней мере полы из твердого дерева в хорошем виде. Сияют, как новенькие. Я оглядываю гостиную по всей длине. Здесь нет — если только они не громоздятся кучей где-то слева от меня — мэтчбоксовских машинок, тиар, кусочков пазлов, мячиков, лего, цветных карандашей, рисовых колечек, крекеров, кружек-непроливаек и сосок, разбросанных по всему полу.
— Дети все еще живут здесь? — спрашиваю я.
— А что?
— Где все их барахло?
— А, твоя мать поддерживает тут абсолютный порядок. Все вещи или у них в комнатах, или внизу, в игровой. Мы не можем допустить, чтобы ты спотыкалась об игрушки.
— А-а.
— Давай усадим тебя на диван.
Боб заменяет мои ходунки своим предплечьем, другую руку просовывает мне под мышку, исполняя трюк, который терапевты в «Болдуине» назвали бы умеренной верхней поддержкой. Я глубоко погружаюсь в плюшевую подушку и выдыхаю. Нам потребовалось, наверное, минут пятнадцать, чтобы дойти от машины до гостиной, и я уже совершенно вымоталась. Я стараюсь не думать о том, как легко, как неосознанно я раньше вбегала в дом и как много успевала сделать за пятнадцать минут. В обычной ситуации я бы уже загрузила ноутбук, прослушала сообщения на автоответчике, просмотрела почту, включила бы телевизор, поставила кофе и по меньшей мере один ребенок был бы уже у моих ног или на коленях.