Моя темная сторона (СИ)

— А где все? — спрашиваю я.
— Эбби забирает Чарли с баскетбола, а Линус и Люси должны быть где-то с твоей матерью. Я попросил ее держать их подальше от гостиной, пока ты не устроишься. Сейчас схожу их поищу.
Теперь, когда я сижу лицом туда, откуда пришла, мне открывается другая сторона гостиной и застекленной террасы-солярия за ней, прятавшихся в тени моего синдрома игнорирования, пока я шла. Наша елка стоит наряженная, гирлянда на ней включена, на верхушке крутится ангел. В этом году дерево большое, даже больше, чем обычно, изрядно выше десяти футов. Потолок у нас в гостиной сводчатый, метров шесть высотой, и мы всегда покупаем самую большую елку на базаре. Но каждый год перед покупкой я сомневаюсь: «Тебе не кажется, что она немного великовата?» А Боб всегда отвечает: «Больше — значит лучше, детка».
  
Я более чем немного огорчена тем, что не заметила елку, как только вошла в гостиную. Одно дело — игнорировать кусок курицы на левой стороне тарелки или слова, напечатанные на левой стороне страницы, но совсем другое — то, что только что я пропустила трехметровое дерево, увешанное мигающими разноцветными лампочками и блестящими украшениями. Даже любимый мной свежий запах хвои, который я все-таки заметила, меня не насторожил и ничего не подсказал. Как только я начинаю думать, что мое расстройство, пожалуй, не так уж заметно и велико, я получаю что-нибудь вроде этого — неоспоримое подтверждение обратного. Степень моего игнорирования всегда больше, чем я думаю. «Извини, Боб, иногда больше не значит лучше».
Французские двери в солярий закрыты, что необычно, когда там нет никого из нас. Боб или я уходим туда и закрываем двери, если нужно сделать звонок по работе и требуется приглушить шум остального дома, а в остальное время держим их открытыми. Я люблю сидеть там одна утром в воскресенье, в пижаме, попивая кофе из самой большой гарвардской кружки, читать «Нью-Йорк таймс» в своем любимом кресле и пропитываться теплом — от кофе в руках и солнца на лице. В моей воображаемой жизни я провожу все воскресное утро в этом святилище, никем не потревоженная, пока не приканчиваю и кофе, и газету, а потом, в моем идеальном мире грез, я закрываю глаза и погружаюсь в блаженную дрему.
Так не бывает никогда. У меня получается посидеть там от силы минут пятнадцать кряду, прежде чем заплачет Линус, завопит Люси или Чарли задаст вопрос, прежде чем кому-нибудь понадобится что-нибудь съесть или сделать, прежде чем зажужжит мой сотовый или ноутбук объявит о пришедшем письме, прежде чем я услышу, как что-то разбивается или проливается или — сигнал опасности — как все внезапно и неестественно стихло. Но и пятнадцать минут могут быть счастьем.
До меня доходит, что теперь я смогу запросто воплотить эту фантазию в жизнь — с понедельника по пятницу, когда дети разъедутся в школу и ясли, а я не буду на работе. У меня будет целых шесть часов ничем не нарушаемого покоя в день. И мне потребуется, пожалуй, как раз шесть часов в день пять дней в неделю, чтобы целиком прочитать воскресную газету, но это не важно. От открывшейся перспективы я в восторге. Сегодня четверг. Устрою себе первый день солярного ретрита завтра же.
Я украдкой бросаю взгляд с дивана на стекла французской двери и замечаю, что в солярии, похоже, сделали перестановку. Мое любимое кресло для чтения развернуто и придвинуто к стене, а кофейного столика я вообще не вижу. Зато вижу какое-то зеленое лиственное растение в напольном горшке, которое выглядит так, будто нуждается в частом поливе — в таком случае, если я вообще за это отвечаю, оно загнется через неделю. Любопытно, откуда оно взялось? И вот это что, комод?
— Мама! — вопит Люси, выбегая на верхнюю площадку лестницы.
— Помедленнее, — говорит моя мать, идя за ней с Линусом на руках.
У меня на секунду перехватывает дух и, ей-богу, сердце пропускает удар. Я слышу, как моя мать по-матерински поучает Люси, вижу, что мой малыш чувствует себя как дома у нее на руках — и вообще, я вижу свою мать, она живет в моем доме. В моей жизни. Сомневаюсь, что могу с этим справиться.
Люси открывает обе дверцы, едва замедляя шаг, проносится по гостиной и прыгает мне на колени.
— Полегче, Гусена, — замечает Боб.
— С ней все в порядке, — говорю я.
Люси босая, ее глаза улыбаются, и она хихикает и вертится, подпрыгивая у меня на коленях. Она более чем в порядке.
— Мама, ты дома! — говорит она.
— Да! Это что-то новенькое? — спрашиваю я, имея в виду ее платье диснеевской принцессы.
— Ага, бабуля мне купила. Я Белль. Правда, я красивая?
— Самая красивая.
— А Линус — Чудовище.
— Ну, Линус слишком славный, чтобы быть Чудовищем. Я думаю, он Прекрасный Принц, — говорю я.
— Нет, он Чудовище.
— Добро пожаловать домой, — произносит моя мать.
Мой внутренний подросток запальчиво вскидывает голову и ноюще нетвердо умоляет меня притвориться, что я не слышала.
— Спасибо, — говорю я едва слышно — компромисс моего внутреннего взрослого.
— Что скажешь про елку? — спрашивает Боб, сияя.
— Она огромная. Мне очень нравится. Удивляюсь, что ты не поставил ее в этом году в солярии, чтобы Линус до нее не добрался, — отвечаю я, воображая, как они постоянно защищают соблазнительные стеклянные и фарфоровые украшения.
— С кроватью там нет места, — говорит Боб.
— С какой кроватью?
— Футон. Там спит твоя мама.
— А.
Ну да, вполне логично. Ей нужно где-то спать, а у нас нет запасной спальни (если бы была, то мы бы наняли няню с проживанием, и тогда моей матери не нужно было бы здесь оставаться). Однако я почему-то представляла ее на раскладном диване в подвале — возможно, потому, что, закрыв дверь в подвал, я могла бы делать вид, что ее здесь нет. Но даже при закрытых дверях в солярий я буду видеть мать сквозь стекла. Она здесь. Может быть, купить какие-нибудь шторы?
Но где же я буду читать газету и пить кофе? Как насчет моего ретрита? Внутренний подросток в ярости: «Она украла твое священное место!» Я серьезно сомневаюсь, что могу с этим справиться.
— Мамочка, смотри, как я танцую! — зовет Люси.
Она спрыгивает на пол и начинает кружиться, подняв руки над головой. Мать опускает Линуса мне на колени. Он тяжелее, чем я помню. Линус поворачивает головку, смотрит мне в глаза, трогает за лицо, улыбается и говорит:
— Мама.
— Здравствуй, солнышко, — говорю я, крепче обнимая его одной рукой.
— Мама, — говорит он опять, снова и снова шлепая меня по щеке.
— Здравствуй, мой сладкий мальчик. Мама дома.
Он устраивается у меня на коленях, и мы оба смотрим выступление Люси. Она машет босыми ногами, покачивает бедрами и кружится, в восторге от возможности продемонстрировать развевающуюся красную с золотом юбку, и мы все аплодируем и просим еще. Всегда охочая до внимания, Люси с радостью подчиняется крикам «бис».
Мой взгляд скользит поверх головы Люси через кухню к окнам, выходящим на задний двор. Горят фонари. Я вижу игровой комплекс и домик, укутанные снегом. Я вижу снеговика в одной из зимних шляп Боба, с морковным носом и по меньшей мере пятью руками-палками. Я вижу красные санки-ледянку на вершине нашей скромной горки и мешанину из отпечатков ног и санок.
И никакой тюрьмы. В каком-то смысле все в моей жизни поразительно изменилось. Но в другом смысле жизнь все та же. Зимние радости на заднем дворе, танцующая Люси, пальчики Линуса на моем лице, смеющийся Боб, запах рождественской елки… Вот с этим я справиться могу — и жадно впитываю все в себя.
  
Глава 21
 
Самым главным изменением дома оказался не оранжевый скотч на стенах и не мама, спящая в солярии. У Чарли СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Боб сообщил мне эту новость в постели в первый же вечер, сказав, что врач уверен и что симптомы у Чарли классические, но не слишком ярко выраженные. Я тихонько плакала в объятиях мужа и, пока я не заснула, он убеждал меня, что с Чарли все будет в порядке.