Моя темная сторона (СИ)

Я не понимаю причины собственной нехарактерной скрытности. Думаю, это потому, что я знаю: я еще не готова. Скорость чтения по-прежнему намного, намного ниже, чем была, и если раньше я обычно пробегала текст глазами, то теперь я так делать не рискую. Я читаю каждое слово, что очень хорошо для точности, но убийственно для скорости и эффективности. Читаем, двигаемся влево, «дзынь», вниз, читаем. Этот метод действует, однако процесс трудоемок и громоздок, и с такой скоростью чтения я ни за что не смогу осилить дневной объем почты и бумаг в «Беркли». Моя работа и так занимает семьдесят-восемьдесят часов в неделю, на полной скорости. Там нет возможности действовать медленнее. Так что объявлять о возвращении было бы преждевременным. Мудрее промолчать.
  
Но истинная причина, по которой я медлю раскрывать свое читательское выздоровление миру, по моим ощущениям, коренится не в разумной осторожности или страхе, что я не угонюсь и не справлюсь. И уж точно не в скромности или стремлении к таинственности. На самом деле обычно я вполне беззастенчиво хвастаюсь своими успехами почти до невыносимости — особенно Бобу, который всегда рад о них слышать. Но сейчас я не хочу никому рассказывать, и пока это так, я буду уважать свои инстинкты и подержу эти прекрасные новости при себе.
Я дочитываю раздел бизнеса и переворачиваю последнюю страницу газеты. Победа! «Ага, кроме „Спорта“, „Стиля“ и книжного обозрения». Цыц. «Сомнительный повод для гордости». Цыц. «Это заняло у тебя семь дней! Ты должна прочитывать ее за одно утро». Цыц, цыц и цыц! Я изгоняю доаварийную себя из сознания и продолжаю наслаждаться великолепием момента. Я в Вермонте, на небе солнце, в доме тихо, и я дочитала воскресную «Нью-Йорк таймс». Я улыбаюсь своим лыжам, желая с кем-нибудь разделить торжество. Честное слово, лыжи улыбаются в ответ. Единственное, чего не хватает в этот момент, — горячего кофе. Где мама? Она уже должна была вернуться.
Не в состоянии прождать лишнюю минуту без кофеина в каком угодно виде, подбодренная уверенностью от моего прогресса как читателя, я решаю дойти до холодильника за диетической колой. Если Боб полагает, что я способна проехать шестьсот метров по вертикали лыжной трассы, тогда я должна быть способна пройти несколько метров по горизонтали до кухни, разве нет? Я беру ходунки, и мы на пару ковыляем несколько шагов от обеденного стола до холодильника. Я нахожу ручку на дверце, расположенную слева и даже не помеченную ярким скотчем. Так, пока полет нормальный. Я отпускаю ходунки и хватаюсь за ручку — получилось. Тяну дверцу на себя, но поскольку стою прямо перед холодильником, то мне удается только себя ударить. Я закрываю дверцу. Сначала нужно передвинуться. Влево. Пользуясь ручкой холодильника как поручнем, я двигаюсь вбок достаточно, чтобы дверца могла открыться, и снова тяну.
Но между больничными поручнями и ручками холодильника есть важное отличие: поручни не двигаются. Я могу на них опираться, балансировать, толкать и тянуть, налегая всем весом, но поручень (как и Боб в большинстве споров) не сдвинется ни на дюйм. С ручкой холодильника, когда дверь открыта, все иначе. Я понимаю, это очевидный факт, но прежде я никогда не проверяла его физически и потому не учитывала его важность, пока не потянула за ручку.
Дверца открывается, мои рука и тело двигаются вместе с ней, и я неожиданно отклоняюсь от пояса в сторону, чувствуя себя по-прежнему привязанной, — каждый мускул в моей вытянутой руке дрожит от неудобства. Глядя вниз, на пол, и изо всех сил цепляясь за ручку, собираю все силы тела и ума и пытаюсь выпрямиться, но переоцениваю необходимое усилие и в итоге слишком отклоняюсь обратно и захлопываю дверцу. Я пробую снова, и получается ровно то же самое. Я пробую снова и снова. Я наклоняюсь и возвращаюсь обратно. И всякий раз, как я наклоняюсь и открываю дверцу, ловлю дразнящий блеск серебристых банок с диетической колой на верхней полке. Затем я отшатываюсь назад, дверца захлопывается, и банки исчезают.
Вспотев и задохнувшись, я решаю на минутку перевести дух. Несмотря на серьезность, с которой я выполняю это задание, меня душит хихиканье. Боже правый, я стала Лаверной Де Фацио [3]. Ладно, Сара, давай. Должен быть способ прорваться внутрь.
На этот раз, потянув за ручку, я делаю быстрый шажок и двигаюсь вперед. Это не дает мне отклониться, но теперь я зажата между дверцей, за которую по-прежнему держусь, и полками внутри холодильника. Не идеально, но уже прогресс. Теперь пять банок диетической колы прямо у меня перед лицом.
Из-за позы, в которой стою, я не уверена, что могу отпустить ручку и не упасть на пол. Притом что никого нет дома, я не хочу так рисковать. Так что остаются либо моя левая рука, либо бюст. Края полок холодные и врезаются мне в левое плечо, локоть и запястье, что неприятно, но это и удачно, потому что сенсорная стимуляция позволяет осознавать наличие у себя левой руки и кисти. Но когда я посылаю своей замерзшей левой руке просьбу: «Дорогая левая рука, пожалуйста, поднимись и возьми колу», — она не двигается. Она придавлена к полкам. Я пытаюсь высвободить ее, чуть сильнее потянув за ручку, но тут же начинаю отклоняться назад вслед за правой рукой. С некоторым усилием возвращаюсь обратно, думаю, думаю и ни к чему не прихожу. «Хорошая попытка, Лаверна. Теперь-то ты точно влипла».
Я смотрю на банки с колой: они в считаных дюймах от моего носа и все же так далеки. Пытаюсь придумать план, как или достать колу, или выбраться из холодильника (или, если честно, и то и другое), и ухитряюсь заметить позади банок пакет. Это пакет с кофе! Мы не забыли его привезти! Боже мой, как же Боб его там не увидел?
Это меня прямо-таки сводит с ума. Боб никогда не был асом в поисках в холодильнике. Вот типичный пример (когда он лезет искать, я всегда сижу в другой комнате):
— Сара, у нас есть какой-нибудь кетчуп?
— На верхней полке!
— Я его не вижу!
— Рядом с майонезом!
— Я не вижу никакого майонеза!
— Посмотри на дверце!
— Его нет на дверце!
— Проверь все!
В конце концов я слышу, как холодильник пищит, что дверца открыта слишком долго, и решаю, что пришло время всех спасать. Иду к холодильнику, где по-прежнему безуспешно роется Боб, секунду смотрю на верхнюю полку, протягиваю руку, беру кетчуп (который стоял рядом с майонезом) и вручаю мужу. У него как будто синдром игнорирования холодильника. Но, учитывая то, что он мне устроил сегодня утром, ему необходимо пойти на какую-нибудь реабилитационную программу.
Когда мне надоедает воображать нотации и подтрунивания, которым подвергнется Боб, когда приедет домой, я ухмыляюсь, восхищенная и гордая собой. Я нашла пакет с кофе! Я могу воспользоваться «Импрессой»! «Ага, только ты — тридцатисемилетняя женщина — тетка, застрявшая в холодильнике». Цыц.
У меня появилась новая миссия. Теперь моя цель — не какая-то жалкая холодная банка диетической колы, а святой кофеиновый грааль — горячий свежесваренный латте. Время сделать шаг вперед, Сара. Давай. Ты отучилась в Гарвардской школе бизнеса. Реши эту проблему.
Я наклоняю голову вперед и нацеливаюсь сшибить банки, до которых мне больше нет дела, как будто моя голова — шар в боулинге, а банки — кегли. Я сшибаю их все с двух попыток — приличный удар. Затем я вытягиваю шею как можно дальше и хватаю зубами пакет с кофе. Есть!
Теперь выбраться. Я решаю, что нужно отступить назад. Звучит-то просто, но нет никакой уверенности, что так и получится. Я не шагала назад со времен до аварии. Подозреваю, хождение назад физио- и трудотерапевты в «Болдуине» не расценивают как необходимый навык. Они явно не предвидели, что один из их пациентов застрянет в холодильнике, держа в зубах пакет с кофейными зернами. Надо будет сказать Хайди, что этот навык обязательно нужно добавить в схему реабилитации.
  
Итак, я отступаю назад правой ногой, но прежде чем успеваю хотя бы подумать, что делать дальше, инерция движения назад побуждает меня качнуться наружу. Дверца распахивается слишком быстро, и моя рука соскальзывает с ручки. Я падаю назад и ударяюсь затылком о плитку пола.