Моя темная сторона (СИ)

Я уже столько раз падала, что само падение меня даже не расстраивает. Боль, шишки, синяки, унижение — я научилась встречать их всей грудью (буквально и фигурально). Все они — часть восхитительного ежедневного опыта жизни с синдромом игнорирования левой стороны. Расплакаться меня заставляет не падение.
Я плачу потому, что в полете разжала зубы и уронила пакет, а он, ударившись о плитку, открылся и рассыпал драгоценные кофейные зерна по всему полу. Я плачу потому, что не могу пройти несколько метров по горизонтали до холодильника и достать себе диетическую колу. Я плачу потому, что не могу сама съездить в «Би-энд-Си», и потому, что хотела бы сейчас кататься на лыжах с Бобом. Я плачу потому, что так и буду валяться на полу, пока меня кто-нибудь не спасет.
  
Предаваясь жалости к себе на полу, я забыла, что Линус спит, и мои скорбные завывания его будят. Теперь он плачет вместе со мной.
— Прости, малыш! — кричу я ему на второй этаж. — Не плачь! Все в порядке! Бабушка скоро приедет домой!
Но фальшиво-уверенный утешительный звук материнского голоса с другого этажа — не то, чего хочет Линус. Он хочет маму. Он хочет, чтобы мама поднялась на второй этаж и взяла его на ручки. А я не могу. И я плачу.
— О господи, что случилось? — слышу я голос матери.
— Со мной все в порядке, — рыдаю я.
— Ты ушиблась?
Теперь она стоит надо мной с пенопластовым стаканчиком в руке.
— Нет. Сходи принеси Линуса. Я в порядке.
— Он может подождать минутку. Что случилось?
— Я пыталась достать кофе.
— Я привезла тебе кофе. Почему ты не подождала меня?
— Ты ездила слишком долго.
— Ох, Сара, ты всегда такая нетерпеливая, — укоряет мама. — Давай тебя поднимем.
Она тянет меня за руки, усаживая, и разгребает зерна на полу, освобождая себе место. Потом садится рядом со мной и вручает стакан с кофе.
— Он не из «Би-энд-Си», — говорю я, не найдя логотипа на стакане.
— «Би-энд-Си» закрыто.
— В воскресенье?
— Совсем. Там пусто и в окне табличка «Сдается».
— А это откуда? — спрашиваю я.
— С заправки.
Я отпиваю глоток — кофе отвратительный — и снова начинаю плакать.
— Я хочу быть в состоянии сама сварить себе чашку кофе, — рыдаю я.
— Я знаю. Я понимаю, что ты этого хочешь.
— Я не хочу быть беспомощной, — признаюсь я и рыдаю еще громче, услышав слово «беспомощной» из собственных уст.
— Ты не беспомощна. Тебе просто нужна некоторая помощь. Это не одно и то же. Ну вот, давай я тебе помогу встать.
— Почему? Почему ты мне помогаешь?
— Потому что тебе это нужно.
— Почему ты? Почему сейчас? С чего тебе хотеть помогать мне сейчас?
Мать берет у меня стакан и заменяет его своей рукой. Она сжимает мою ладонь и смотрит в глаза с твердой, спокойной решимостью, какой я у нее никогда раньше не видела.
— Потому что я хочу снова присутствовать в твоей жизни. Я хочу быть твоей матерью. Мне очень жаль, что меня не было с тобой, пока ты росла. Я знаю, что тогда не была тебе матерью. Я хочу, чтобы ты меня простила и позволила помогать сейчас.
«Абсолютно невозможно, ни за что! У нее был шанс, и она бросила тебя. Как насчет всех этих лет, когда ты в ней нуждалась? Где она была тогда? Она слишком эгоистична, слишком поглощена собой. Она опоздала. Ты не можешь ей доверять. У нее уже был шанс, и она его упустила».
Цыц.
  
Глава 24
 
— Да ладно, — говорю я с полным ртом зубной пасты, — оставайся.
Мы с Бобом в нашей ванной. Я стою, наклонившись над раковиной, и готовлюсь ко сну. Боб ждет за моей спиной, готовясь ехать обратно в Велмонт. Кроме того, он надзирает за тем, как я чищу зубы, — точно так же, как несколько минут назад наблюдал за Чарли и Люси.
Детям невозможно доверить чистить зубы без родительского надзора. Чарли отправится в ванную и забудет, зачем пришел. Он будет рисовать на стенах мелками для ванны или превратит рулон туалетной бумаги в необратимую груду на полу, или начнет Третью мировую войну с сестрой. Люси никогда не забывает, зачем ее сюда послали, но она хитрюга: намочит зубную щетку, вернет ее в подставку, а следующие двадцать минут проведет, строя всевозможные гримасы перед зеркалом и разговаривая со своим отражением. Так что не стоит отправлять их в ванную одних и надеяться в результате хоть на какую-то зубную гигиену.
Мы не даем им отвлекаться словесными напоминаниями: «Почисти верх. Пройдись обратно. Это было слишком быстро, ты не все прочистил». Иногда мы поем «Ярко, звездочка, сверкай», и они чистят зубы, пока песенка не закончится. А Боб завершает процесс нитью.
Теперь моя очередь. Мне тоже нельзя доверять чистить зубы без надзора. Сейчас слишком ранний вечер, чтобы готовиться ко сну, но Боб хочет, чтобы я все закончила до того, как он уедет.
— Я не могу, — говорит он. — Ты не чистишь левую сторону.
Глядя на свое лицо в зеркале, я начинаю бешено возить щеткой во рту, надеясь случайно встретиться с левой стороной. Бог свидетель, я не могу попасть туда намеренно. Если только я не концентрируюсь совсем уж сильно, то совсем не осознаю, что левая сторона моего лица существует, а в конце дня ужасно трудно хорошо сконцентрироваться на чем-либо.
Вне зависимости от времени суток отсутствие левой стороны лица создает менее чем желательные последствия. Иногда у меня течет слюна из левого уголка рта, и я не подозреваю об этом, пока кто-нибудь (мама) не вытрет меня салфеткой или Линусовым слюнявчиком. Если струйка слюны, стекающая по подбородку, сомнительно выглядит даже на Линусе, то и меня она наверняка не красит.
К тому же я теперь обзавелась склонностью незаметно для себя накапливать комки частично пережеванной пищи между зубами и щекой с левой стороны, как бурундук, запасающий орехи на зиму. Это не только отвратительно выглядит, но и создает опасность поперхнуться, так что мать несколько раз в день устраивает мне «бурундучный тест». Поймав меня на скопидомстве, она или вычищает пищу пальцем, или дает мне стакан воды и просит прополоскать рот и сплюнуть. В любом случае решение так же отвратительно, как и проблема.
И у меня осталась дорогая коллекция косметики, которая больше не видит света дня. Тушь, подводка и тени на один глаз, румяна на щеке и губы, накрашенные рубиново-красным только справа, вызывают у всякого заметный ужас. Я попросила Боба накрасить меня только один раз и в результате выглядела так, будто собралась прогуляться в район красных фонарей. Поскольку выбор мой, видимо, сузился до городской сумасшедшей или проститутки, я решила, что всем будет лучше, если я стану держать свою косметику в ящике комода.
Итак, нет нужды уточнять, что чистка зубов слева — не тот вид спорта, где я могу рассчитывать на золотую медаль. Боб, как всегда, заставляет меня сначала сделать герлскаутскую попытку, а потом чистит мне зубы сам. Я шарю ощупью, случайно тыкаю себя щеткой в горло и давлюсь. Сгибаюсь над раковиной, отплевываюсь и передаю щетку Бобу.
— Кто-нибудь еще собирается выходить? — спрашиваю я.
— Сомневаюсь. Может, Стив и Барри.
Руководство компании мужа сообщило всем в канун Рождества, что фирма закрывается на неделю между Рождеством и Новым годом — вынужденный неоплачиваемый отпуск для всех сотрудников, попытка уменьшить издержки во время ежегодной вялой даже в отсутствие кризиса праздничной бизнес-недели. Судя по тому, что Боб мне рассказывал, Стив и Барри — ненормальные трудоголики, даже по нашим стандартам. Стив брезгует своей женой, детей у них нет, а Барри в разводе. Конечно, они выйдут на работу, больше-то им нечего делать.
  
— Это глупо. Оставайся. Устрой себе недельный отпуск. Катайся с детьми, смотри кино перед камином со мной. Спи, отдыхай, расслабляйся.
— Я не могу. У меня тонны дел, и это идеальный шанс их доделать. Перестань говорить, тогда я смогу почистить тебе зубы.
Из-за сокращения у Боба мало подчиненных, и он выполняет работу трех других сотрудников плюс собственную. Я поражаюсь, как ему удается все это делать, но беспокоюсь, что это не пройдет для него бесследно. Кроме времени, которое Боб посвящает помощи мне и детям по утрам перед школой и по вечерам перед сном, и нескольких часов собственно сна, он не занимается ничем, кроме работы, легко устраивая себе восемнадцатичасовые рабочие дни. Он жжет свечу с обоих концов, и я боюсь, что в какой-то момент от него не останется ничего, кроме лужицы воска.