Моя темная сторона (СИ)

Я поднимаю правую руку, сигнализируя, что мне надо сплюнуть.
— Значит, ты едешь работать бесплатно, вместо того чтобы провести неделю с нами, — констатирую я.
— Я бы очень хотел остаться, Сара, но мне нужно сделать все, что могу, чтобы удержать компанию и работу на плаву. Ты же понимаешь, это необходимо.
Каждый раз, как мать приносит домой почту и я вижу белые конверты, лежащие грудой на кухонной стойке, пугающая темная яма внутри меня становится глубже и страшнее. Даже при условии, что Боб сохранит свою работу и зарплату, если я не вернусь на работу, получается, что мы живем не по средствам. Счета продолжают приходить, как безжалостный зимний буран, и нас начинает ими заваливать. А если Боб потеряет работу, не присмотрев другую, прежде чем я смогу вернуться в «Беркли», нам придется делать весьма неприятный, даже жуткий выбор. Сердце начинает выпрыгивать у меня из груди, уже зная то, что мой ум не решается вообразить.
  
— Я знаю, я понимаю. Я просто хотела бы, чтобы ты мог остаться. Когда мы в последний раз проводили неделю отпуска вместе? — спрашиваю я.
— Не помню.
Мы не были в недельном семейном отпуске и не ездили никуда вдвоем без детей с тех пор, как Люси была совсем крошкой. Когда я могла взять неделю, не мог Боб, и наоборот. Чаще всего мы выбирали дни отпуска по крохам и по поводам, которые никак нельзя было считать праздниками: обычно когда Эбби уезжала или звонила, что заболела. За исключением этого года, когда я истратила весь отпуск, сидя на кровати в чудесном курортном отеле «Болдуин», я никогда не использовала все положенное мне в год время. И Боб свой отпуск тоже никогда целиком не выбирает. А ведь отпуск не переходит на следующий год: если мы им не воспользовались, он сгорает навсегда.
Впервые это поведение поражает меня своей абсолютной неправильностью. Наниматели предлагают платить нам, чтобы мы пять недель в год проводили вместе, не за столом, на совещаниях и в дедлайнах, и каждый год мы обычно говорим: «Спасибо, мы лучше поработаем». Что с нами не так?
— Ты уверен? Компания не может развалиться или спастись за эту неделю, иначе они бы не закрылись. Ты вымотан. Оставайся. Покатайся на лыжах, отдохни. Неделя отпуска точно пошла бы тебе на пользу.
— Открывай, — говорит Боб, наматывая на пальцы зубную нить. Кажется, он ужасно доволен, что может меня заткнуть.
Я подчиняюсь, и он начинает чистить мне зубы нитью. Этого я никак не могу сделать. Пожалуй, мне было бы проще натренировать большой палец правой ноги, чтобы удерживать один конец нити и правой рукой в это время чистить зубы, чем пытаться включить в этот процесс левую руку. Но даже ради здоровья своих зубов я не хочу выглядеть как шимпанзе. И слава богу, что Боб делает это за меня, иначе я бы, наверное, обеззубела годам к сорока.
Я смотрю в его глаза, сосредоточенные на моей ротовой полости. До того как выписаться из «Болдуина», я плакала всякий раз, представляя, что Бобу придется заботиться обо мне вот так. Я оплакивала воображаемую потерю нашего равного партнерства, рыдала над досадным бременем, насильственно возложенным на него как на моего опекуна и сиделку, и была совершенно обескуражена нашей печальной участью. Но теперь, видя, как он заботится обо мне, я не чувствую ничего из того, что тогда воображала. Я смотрю на спокойную и нежную сосредоточенность мужа, и мое сердце переполняется теплой и благодарной любовью.
— Не могу, детка, мне очень жаль. Я вернусь в конце недели.
Доаварийная «я» киваю, полностью понимая, что ставка сейчас жизнь-или-смерть. Боб делает ровно то, что сделала бы я. Но я больше беспокоюсь о нем, чем о его работе, и вижу то, чего не замечает доаварийная «я»: что он и его работа, вообще-то, существуют отдельно друг от друга.
Покончив с моими зубами, идем в постель. Боб достает из шкафа мою пижаму.
— Руки вверх, — командует он тем же веселым игровым тоном, каким мы оба разговариваем с детьми.
— Как у меня получилось? — спрашиваю я, не зная, подчинилась ли команде левая рука.
— Сама мне скажи.
Он стучит по моему браслету с подвесками, и я слышу звяканье где-то возле бедра, а не над головой. Я не удивлена: когда я командую обеим рукам, ладоням или ногам сделать что-то одновременно, все выглядит так, будто стороны соревнуются и правая сторона всегда выигрывает. Когда мой мозг слышит «руки вверх», стреляет пистолет, и правая рука бежит к финишу, пока левая, зная, что это далеко за пределами ее возможностей, не пытается подвинуть за линию старта даже ноготь, застыв на месте и восхищаясь фантастическими способностями правой.
«Давай, левая рука, ВВЕРХ!»
Я воображаю, как моя левая рука отвечает голосом, похожим на Иа-Иа: «Зачем беспокоиться? Ведь правая рука уже там». Вот бы моя левая сторона осознала, что здесь не соревнование.
Боб стягивает с меня свитер без пуговиц через голову, вниз по левой руке, и снимает. Потом тянется мне за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Он никогда не медлил ни секунды, расстегивая мои лифчики, когда мы только встречались, но теперь они его озадачивают. Полагаю, все дело в мотивации. Пока Боб возится с крючками, его щека оказывается рядом с моей — и я целую мужа. Это не просто поцелуйчик, не поцелуй типа спасибо-что-почистил-мне-зубы и не один из наших торопливых вежливых прощальных поцелуев. Все мои желания — выздороветь, вернуться на работу, желание, чтобы Боб остался и чтобы он понял, как я люблю его, — в этом поцелуе. Он отвечает мне, и, клянусь, я чувствую его поцелуй даже пальцами левой ноги.
— Ты же не собираешься соблазнять меня остаться? — спрашивает Боб.
— Ты же не останешься, — говорю я и снова его целую.
Уже без всяких сложностей он снимает с меня лифчик, помогает мне лечь и стягивает с меня штаны и трусы. Потом раздевается сам и ложится на меня сверху.
— Мы уже давным-давно этим не занимались, — говорит он.
— Я знаю.
— Я беспокоюсь, что могу сделать тебе больно, — говорит Боб, гладя меня по волосам.
— Главное, не колоти меня головой об изголовье, и со мной все будет в порядке, — улыбаюсь я.
Боб смеется, выдавая, насколько нервничает. Я обхватываю его за шею и притягиваю к себе для еще одного поцелуя. Его обнаженная грудь, широкая, сильная и гладкая, так приятно лежит на моей. И так приятна тяжесть его тела поверх моего! Я и забыла, как люблю чувствовать его тело на своем.
Я не думала об этом до того, как поцеловала Боба, но даже в этой самой пассивной из поз мне нужно активно пользоваться левой стороной. Моя правая нога обхватывает тело Боба, но левая так и лежит на кровати — безжизненная груда плоти, не возбужденная ни на йоту, — и моя асимметрия мешает попасть, так сказать, в борозду. И хотя я с большим интересом опробую все виды дурацких реабилитационных инструментов и техник на чтении, ходьбе и еде, я отказываюсь допускать всевозможные красные закладки, оранжевый скотч, ходунки и терапевтические секс-подпорки в нашу спальню. Я хочу заниматься нормальным сексом со своим мужем. Ну, пожалуйста!
— Извини, я не могу найти левую ногу, — говорю я, внезапно охваченная желанием, чтобы она была протезом и я могла просто отстегнуть эту бесполезную штуковину и швырнуть на пол.
— Все хорошо, — отвечает Боб.
Мы ухитряемся продолжать, и я замечаю, что Боб поддерживает мою левую ногу под колено, компенсируя движение, это напоминает, как он держал мою ногу, когда пришло время тужиться во время рождения наших детей. Мое сознание уплывает в воспоминания о родах — схватках, эпидуральной анестезии, подставках для ног, эпизиотомии. Ловлю себя на этом и вырываюсь, осознав, что такие образы совершенно неуместны и противопоказаны тому, чем я занимаюсь.
  
— Прости, моя нога такая волосатая, — говорю я.
— Ш-ш-ш.
— Извини.
Боб целует меня, возможно, чтобы заставить замолчать, и это срабатывает. Все посторонние назойливые мысли растворяются, и я таю в его поцелуе, под его весом, от того, какой он приятный на ощупь. Это, может быть, и не безупречно нормальный секс, но вполне нормальный. И на самом деле безупречный.