Моя темная сторона (СИ)

Я вздыхаю и беру кисточку из банки.
— Что ж, это тоже будет хорошей практикой, — говорю я, раздумывая, откуда начать заполнять пробелы.
— Нет, не надо. Лучше не трогать. Это здорово так, как есть.
— Да?
— На твою картину интересно смотреть, она как бы призрачная и таинственная, но не зловеще таинственная. Она хорошая. Лучше оставь ее как есть.
Я снова смотрю на свою картину и пытаюсь увидеть ее так, как моя мать. Я пытаюсь, но теперь, вместо того чтобы замечать только правую сторону, я замечаю все, чего недостает. Все, что неправильно.
  
Упущения. Недочеты. Игнорирование. Поврежденный мозг.
— Хочешь попозже посмотреть, как дети заканчивают занятия, и пообедать на лыжной базе? — спрашивает мать.
— Конечно, — отвечаю я.
И продолжаю смотреть на свою картину, на мазки, светотень, композицию, пытаясь увидеть то, что видит мать.
Пытаясь понять, что в этом хорошего.
  
Глава 27
 
Я сижу в отгороженном уголке столовой на лыжной базе в Маунт-Кортленде; мое правое плечо прижато к окну, выходящему на южный склон горы. Мать напротив меня вяжет непрактичный, но красивый свитер для Линуса из шерсти цвета слоновой кости. Сам же Линус спит в складной коляске. Поражаюсь, как он может спать посреди такой суматохи и шума. Приближается время обеда, и зал начинают заполнять толпы разговорчивых голодных лыжников, топочущих тяжелыми ботинками по деревянному полу. Здесь, в столовой, нет ковриков, занавесок или драпировок, так что каждый шаг и каждый голос мечется по помещению, создавая немузыкальный гул, от которого у меня в конце концов разболится голова.
В очереди на кассу мама приметила сборник головоломок типа «Найди слово» и, вспомнив, что Хайди в «Болдуине» обычно давала мне искать слова, его купила. Она в восторге от любого шанса побыть моим терапевтом. Сейчас я корплю над одной из страниц и уже нашла одиннадцать из двадцати слов. Полагаю, оставшиеся девять прячутся где-то на левой стороне, но сейчас мне не особенно хочется их искать. Вместо этого я решаю помечтать, глядя в окно.
Сегодня ясный солнечный денек, отражение света от снежной белизны его делает даже ярче, и прищуренным глазам требуется минутка, чтобы приспособиться. Я смотрю по сторонам в поисках детей, занимающихся на «Кроличьей тропе» рядом с подъемником «Ковер-самолет», и на середине склона замечаю Чарли на сноуборде. Он падает на задницу или вперед, на колени, каждые несколько секунд, но те мгновения в промежутке, когда он стоит вертикально, он, похоже, двигается действительно хорошо и вроде бы получает удовольствие. Слава богу, у Чарли еще молодые кости и он всего четыре фута ростом — не очень далеко до земли, на которую он постоянно валится. И представить не могу, какой ободранной, побитой и вымотанной была бы я, если бы мне пришлось падать столько раз. Но, вспомнив последние месяцы, понимаю, что, пожалуй, вполне могу это вообразить.
Затем нахожу Люси наверху подъемника, — вероятно, она ждет инструкций. В отличие от своего бесстрашного братца она и лыжей не шевельнет по собственной воле, без разрешения. Она по-прежнему ничего не делает, и я потеряла из виду Чарли, так что мое внимание уплывает направо, как оно склонно делать, в нижнюю часть «Лисьего бега» и «Гусиной охоты», двух моих любимых трасс. Я смотрю на лыжников — размытые пятна красного, синего и черного, плывущие в море белизны вниз, к подножию, а потом выстраивающиеся в извилистую очередь к подъемнику передо мной.
Как бы я хотела там оказаться! Я смотрю на одну парочку — видимо, мужа и жену, — остановившуюся прямо перед моим окном. Их щеки и носы порозовели, они улыбаются и болтают. Не могу разобрать, что они говорят. Почему-то мне хочется, чтобы они посмотрели вверх и заметили меня, но они этого не делают. Они поворачивают к горе и встают в очередь, продвигаясь вверх метр за метром, готовясь к новому спуску. Они напоминают мне нас с Бобом. Все увиденное атакует мои чувства и разум, вызывая почти непреодолимое желание взять новые блестящие лыжи и забраться на гору: звуки столовой, запах картофеля фри, яркое сияние света снаружи, воображаемое ощущение холодного горного воздуха в легких и бьющего по щекам и носу, восторг юной парочки после отличного большого спуска. Я хочу быть там, снаружи.
«Ты и будешь». Но я не настолько в себе уверена. Мне достаточно трудно ходить даже по ровным и нескользким полам без ходунков. «Ты будешь», — настаивает доаварийная «я», ее тон не оставляет места для другой приемлемой возможности. Доаварийная «я» — совсем черно-белая, и до меня доходит, что, как и у Чарли, у нее больше уверенности, чем оснований для нее. «Ты будешь», — на этот раз в моей голове звучит голос Боба, уверенный и ободряющий. Ему я, так и быть, верю.
— Что это? — спрашивает мать.
— Что? — переспрашиваю я, гадая, не ляпнула ли чего-нибудь, о чем сейчас думала, вслух.
— Вон там. Человек съезжает с горы сидя.
Я разглядываю пятна на склоне и не вижу, о чем она говорит.
— Где?
— Вон там, — показывает она. — А за ним стоит лыжник.
Я наконец понимаю, на что она смотрит. Теперь, ближе, это выглядит так, будто передний человек сидит на санках, а задний едет на лыжах, держась за какую-то ручку, приделанную к санкам, и, вероятнее всего, направляя их.
— Наверное, какой-то инвалид, — говорю я.
— Может быть, ты тоже так могла бы, — взволнованный голос матери летит на меня через стол, как шарик в пинг-понге.
— Я так не хочу.
— Почему?
— Потому что я не хочу кататься сидя.
— Ну, может быть, для тебя есть способ кататься стоя.
— Ага, он называется «лыжи».
— Нет, я имею в виду, особый способ.
— Ты имеешь в виду — для инвалидов.
— Я имею в виду, что, может быть, для тебя есть возможность кататься уже сейчас.
— Я не хочу кататься сейчас, если не могу это делать нормально; я не готова. Не хочу быть лыжницей-инвалидкой.
— Ты одна произносишь это слово, Сара.
— Не важно. У нас нет никакого «особого» снаряжения, и я не собираюсь вкладывать тысячи долларов в какие-то лыжные санки, которыми не хочу даже пользоваться.
— Может быть, у них здесь есть такие санки. Извините, мисс! — окликает мать молодую женщину, проходящую мимо нашего столика. На ней фирменная красно-черная куртка работника Маунт-Кортленда. — Видите того человека, который едет сидя? Он взял это напрокат здесь?
— Да, в САИНА, Спортивной ассоциации инвалидов Новой Англии, — отвечает девушка и смотрит на мои ходунки. — Это в соседнем здании. Я могу отвести вас туда, если хотите.
— Нет, спасибо, — говорю я, прежде чем мама получает шанс собирать наши вещи. — Просто любопытно, спасибо.
— Нужна ли вам какая-либо информация об этом?
— Нет, не нужно, спасибо, — отвечаю я.
— Ладно, хорошо. САИНА прямо в соседнем доме, если вы передумаете, — говорит девушка и уходит.
— Думаю, надо туда заглянуть, — кивает мать.
— Я не хочу.
— Но ты же до смерти хотела кататься.
— Но это не катание на лыжах, это сидение.
— Это больше похоже на лыжи, чем сидение в этом углу. Это на улице, и это спуск с горы.
— Нет, спасибо.
— Почему бы просто не попробовать?
— Я не хочу.
Вот бы здесь был Боб! Он бы прекратил этот разговор еще после первых фраз. «Лыжник» и «погонщик» позади него останавливаются перед нашим окном. На «погонщике» такая же черно-красная куртка, как и на женщине, разговаривавшей с нами, — он инструктор. Ноги «лыжника» связаны вместе и пристегнуты к санкам. «Лыжник», наверное, парализован ниже пояса. Я не парализована. Или, может быть, у «лыжника» нет конечности, и одна или две его ноги — протезы. У меня обе ноги на месте. «Лыжник» с инструктором минуту разговаривают. На лице «лыжника» — широченная сияющая улыбка. Затем инструктор подвозит «лыжника» прямо в начало очереди, где они оба забираются в кабинку подъемника с гораздо большей легкостью, чем я ожидала.
  
Я смотрю, как они едут вверх по горе, и слежу за их кабинкой, пока она не становится слишком маленькой, чтобы ее различить. Следующие полчаса до обеда я провожу, наблюдая за лыжниками и сноубордистами, нарезающими зигзаги по «Лисьему бегу» и «Гусиной охоте». Но, честно говоря, я не просто пассивно смотрю на чужую активность — я ищу сидячего «лыжника» и его «погонщика». Но больше их не вижу.