Моя темная сторона (СИ)

Продолжаю украдкой поглядывать в окно весь обед, но так их и не замечаю. Наверное, они перешли на другие трассы. Я проверяю еще раз, пока мы собираем вещи, чтобы ехать домой, но по-прежнему их не вижу.
Когда я закрываю глаза, передо мной встает улыбка «лыжника».
  
Глава 28
 
Приближается конец января — и мы с Бобом снова в классе мисс Гэвин. На этот раз она приготовила нам стулья взрослого размера, и мои туфли, пожалуй, так же уродливы, как ее. Школьный год в Велмонтской начальной школе разделен на триместры, и мы примерно на половине второго. Мисс Гэвин попросила нас о встрече, чтобы обсудить успехи Чарли, прежде чем вышлет родителям новые табели.
  
Мы садимся, и Боб сразу берет меня за левую кисть. Мисс Гэвин приветствует нас доброй улыбкой, выражая эмоциональную поддержку, — возможно, она интерпретирует наш жест как знак того, что мы нервничаем и готовимся принять удар тяжелых новостей. Хотя я и отмечаю в прикосновении мужа элемент тревожной солидарности, полагаю, главное, зачем он держит меня за руку, — стремится удержать ее от движения.
По большей части моя левая рука свисает вниз от плеча, бесполезная, но и не привлекающая внимания. Однако недавно она стала выказывать интерес к беседе, совершая различные жесты без моего ведома.
Мои надомные терапевты, Хайди, мать и Боб, полагают, что это перемена к лучшему, позитивный знак того, что жизнь возвращается в мою левую сторону, и я с ними соглашаюсь. Но для меня это также жутковатый новый симптом, потому что по ощущениям выходит, будто кукловод — кто-то другой, не я. Иногда жесты получаются небольшие и вполне уместно подчеркивают то, что я говорю, но иногда в них нет никакого дешифруемого содержания, и моя рука просто бесцельно и даже хаотично шарит вокруг. Вчера во время постыдно страстной дискуссии о «Кейт плюс восемь» с матерью моя левая рука добрела до левой груди и там осталась. И я узнала об этом только потому, что, после того как мать с Бобом до слез ухохотались надо мной, мама посвятила меня в эту милую шуточку и убрала руку с груди, поскольку я не могла отпустить ее по собственной воле. Так что, может, Боб и держит мою руку для любовной поддержки, но больше озабочен тем, чтобы не дать мне лапать себя перед мисс Гэвин. По обеим причинам я ему благодарна.
— Мы так рады, что вы вернулись домой, миссис Никерсон, — говорит мисс Гэвин.
— Спасибо.
— Как ваши дела?
— Хорошо.
— Хорошо. Я так волновалась, когда услышала о случившемся! А притом что вас не было дома так долго, я беспокоилась и о том, что Чарли может отбиться от рук и отстанет еще больше.
Я киваю и жду, чтобы она уточнила подробности его отбивания и степень его отставания. Боб сжимает мою руку — он тоже ждет.
— Но он справлялся по-настоящему хорошо. Я бы сказала, что у Чарли получается лучше по утрам, чем днем, и это может быть потому, что пик действия лекарства наступает вскоре после того, как он его принимает, и в течение дня постепенно сходит на нет. Или это может быть потому, что он больше устает к полудню. Но все равно я вижу явственные улучшения.
Ого! Я надеялась услышать такие новости о Чарли, но не отваживалась высказать это вслух. Он гораздо лучше вел себя дома — заканчивал домашнее задание меньше чем за час и без особой торговли или выступлений, не забывал надеть тапки, если я ему говорила, не терял больше половины шариков за день, но мы не знали, распространяется ли улучшение на школу. Боб радостно трясет мою руку, и мы ждем, чтобы мисс Гэвин уточнила подробности и степень улучшений у Чарли.
— Он лучше справляется с инструкциями, и у него чаще получается довести до конца задания, которые я даю классу.
Она вручает Бобу стопку белых листов. Все еще держа меня за левую руку, Боб передает мне их по одному. На каждом наверху — имя Чарли, написанное карандашом печатными буквами. На большинстве листов Чарли ответил на все вопросы, что само по себе замечательное достижение, и, помимо того, я вижу не более трех неправильных ответов примерно на десять вопросов на каждой странице. «Отлично! Хорошо! Прекрасно!» — написано красным маркером наверху почти каждого листа, а ко многим добавлены дополнительные восклицательные знаки и улыбающиеся рожицы. Сомневаюсь, что я когда-либо раньше видела отличные оценки на работах Чарли.
— Вот последняя, — говорит Боб.
Это листок с простенькими математическими примерами. «100 %!!!» — написано и обведено наверху. Идеальный результат для моего прекрасного неидеального мальчика.
— Можно мы это возьмем домой? — спрашиваю я, сияя.
— Конечно, — отвечает мисс Гэвин, сияя в ответ.
Не могу дождаться момента, когда, захлебываясь восторгом, покажу эту конкретную страницу со сложением и вычитанием матери, которая придет в такой же восторг, и прикреплю его на магните по центру дверцы холодильника. Или, может быть, стоит повесить его в рамочке на стену в столовой?
— Это огромный прогресс, правда? — спрашивает мисс Гэвин.
— День и ночь, — отвечает Боб.
— Я разрешаю ему пользоваться очень большой желтой каталожной карточкой, чтобы закрывать вопросы ниже того, на котором он сосредоточивается. Нарезание вопросов на полоски слишком отнимает время, к тому же другие дети заинтересовались его «крафт-проектом», и внезапно все захотели тоже резать листы. Так что я не возражаю, если вы делаете так дома, но здесь мы пользуемся желтой карточкой. И она вроде бы хорошо помогает.
— Хорошо, для нас это тоже будет проще. Он сидит или стоит? — спрашиваю я.
— Я сказала, что он может делать как удобнее, и он в основном стоит, но теперь снова возвращается к сидению. Думаю, стояние и правда помогает ему успокаиваться и сосредоточиваться на том, что он делает, но из-за этого другие дети издевались над ним. Некоторые мальчики его дразнили.
— Как, например? — спрашивает Боб.
— Ну, если Чарли стоял, кто-нибудь отодвигал его стул, так что когда он хотел сесть, то падал на пол. Один раз кто-то подложил Чарли на стул шоколадный кекс, и, закончив работу, Чарли на него сел. Его дразнили, утверждая, что шоколад — это какашка. Называли «Штаны-какуны».
Я чувствую себя так, будто мисс Гэвин только что пнула меня в грудь своей уродливой туфлей. Мой бедный Чарли! Я смотрю мимо мисс Гэвин и замечаю доску для плакатов со «звездами правописания». К списку добавлена фотография Чарли. Его глаза почти зажмурены от широченной улыбки. На доске еще четыре фотографии мальчиков, тоже улыбающихся. Минуту назад я бы сказала, что все они славные мальчуганы, но теперь вижу шайку испорченных маленьких чудовищ. Уроды! Почему Чарли ничего не сказал нам об этом?
— И что вы предприняли? — спрашивает Боб.
— Я делаю замечания детям, которые его дразнят, но уверена, большая часть проходит вне моего внимания. И к сожалению, кажется, наказания только подстрекают мальчишек.
Могу себе представить. Словесные предупреждения, если виновника не выгоняют с уроков или не отправляют к директору, только разжигают огонь. Но наверняка должно быть что-то, что мы можем сделать. В моем уме вспыхивают невероятно мстительные фантазии. Око за око, какашку за какашку. Я вжимаю свою бессильную ярость в ручку ходунков. Побить их ходунками! Мне бы помогло.
— Так что же, Чарли нужно просто это терпеть? — спрашивает Боб. — Может быть, пересадить детей, которые его достают, в другую часть класса?
— Я это сделала. Так что теперь он сможет стоять, если захочет, и никто ему не помешает, но он выбирает сидеть, когда работает. Думаю, он просто хочет быть как все.
  
Понимаю, как он себя чувствует.
— Я знаю, предполагается, что вы не пользуетесь этим словом в нынешнем политкорректном мире, но как вы думаете, он когда-нибудь станет нормальным? — спрашиваю я.
Мое сердце сжимается. Я знаю, что спрашиваю о Чарли, но кажется, будто о себе. Стану ли я когда-нибудь нормальной? Увижу ли когда-нибудь «100 %» на своем листе?
Мисс Гэвин держит паузу, и я вижу, как она тщательно подбирает слова, прежде чем открыть рот. Я знаю, ее ответ будет просто мнением молодой учительницы об одном маленьком ученике, основанным на очень ограниченном опыте общения с ним. Но мое сердце, которому недоступна логика, чувствует, что в том, что учительница сейчас скажет, будет правда о нашей с Чарли участи, как будто она предречет мне судьбу. Я стискиваю ручку ходунков.