Я вам не ведьма!

– Эй, – вмешалась я, – хватит издеваться над Щицем. Я в жизни встречала только одного парня, который говорил, что верит в истинную любовь, и он…
– …До сих пор не может поверить, что она кончилась? – хихикнула Маркарет. – Все знают про твоего Элия.
– Эй!
– Но если без шуток, – вздохнула Бонни, – то, Щиц, тебе и правда стоило бы об этом подумать. Против лома нет приема…
  
– Угу, обязательно, – кивнул Щиц, – но если вы не забыли, то у нас тут, ну, неотложное дело…
– Я не понимаю, почему вы так всполошились, – высокомерно заявила Маркарет, – просто сообщите старшим ведьмам. Они должны защищать учениц…
– Сообщали уже, – нахмурилась Бонни, – и послали нас далеко и надолго. Сказали, что у нас богатая фантазия.
– Я и сама до сих пор была не уверена, что это был не просто сон, что уж говорить о преподавателях, – поддакнула я, – а чем мне вообще грозит перевод бабушки через дорогу? В книгах пишут какую-то чушь.
– Не знаю, – ответила Маркарет, – она и так уже призрак, значит, смогла закрепиться и без твоей помощи… Призраки – бестелесные магические сущности и этим очень сильно ограни…
– Каждый призрак хочет тело! – вдруг воскликнула Бонни, глядя на меня огромными испуганными глазами. – Каждый! Собственное! Живое! Чтобы жить еще!
– В таком случае Эле стоит это ей позволить, – вмешался Щиц, – одержимость легко лечится. Сложнее всего будет провести на территорию академии монаха…
Но ничто не мешает Бонни отвести меня в монастырь. Опоить, если уж мое тело вдруг вздумает сопротивляться… рискованное, но интересное реше…
– Но я призвала ее дух! Элин дух! Туда, в избушку! У нее душа в теле совсем не держится, она ведь живая, а я смогла! – Бонни вскочила и заходила туда-сюда по комнате, размахивая руками. – Я почти не заметила сопротивления!
– …Какую избушку? – спросила было Маркарет, но ее не услышали.
– Бабка просто выпихнет ее из тела! Как излечить одержимость, если в теле только одна Душа?
Рано я обрадовалась. Видимо, легких путей мне бабуля не оставила, земля ей пухом… и что же ей там не лежится?!
– И кровь родная… Значит, велика вероятность, что тело само новую душу не отторгнет, и та… приживется… – протянул Щиц. – Как тебе, кстати, вообще в голову такое пришло, Бонни, призывать Элю?
– Я призывала ее бабушку! Вот!
Бонни достала из кармана драного фартука золотой медальон в форме сердца. Огромный.
Вульгарный. Я такое в пять лет очень любила, и в семь уважала, и в девять носила с удовольствием, а потом однажды поняла, почему тетенька смотрит так… презрительно на мои звенючие золотые браслеты.
Он здорово смахивал на тот титул, что папенька когда-то купил… Хотя как медальон может быть похож на титул? Что-то я устала, вот в голове все и путается…
Тело, занять мое тело? Я приняла это как факт и почти не вдумывалась в смысл, но… О чем они все-таки говорят? Оно же… мое? Оно же… я и есть?
Сложно осознать такое. Даже после всех моих… «духовных странствий». Я одновременно и понимала все, и нет. Какая-то часть меня просто не хотела ничего понимать. Хорошо, что наконец-то проснулась и другая часть, которая лихорадочно обдумывала варианты.
– Каркара его заметила и принесла мне, – пробормотала Бонни, нажимая на какую-то выступающую завитушку на этом несуразном «украшении».
Медальон распался на две половинки, и Бонни достала каштановую прядь, перевязанную красной ниткой.
– Вот! Эля вообще рыжая, как я могла подумать, что призовется ближайший родственник, а не сама обладательница волос? Там еще записка была, любовная.
Она снова зашарила по карманам и, наконец, вытащила пожелтевший клочок бумаги.
– Алита Нарински Жершеру М. Горке на долгую память, – прочитал Щиц, живо выхватив доказательство странных предпочтений моей бабушки у Бонни из рук, – хм, он яталиец, что ли?
– Какая разница, какие у деда Жешека корни, – отмахнулась Бонни. – На моем месте кто угодно бы подумал, что тут прядь бабушки Эли!
– В девичестве Нарински, – кивнула я.
И слава богу, что она так и не стала Горке. Не хотела бы я, чтобы мне по наследству передался его прикус!
Я скривилась, вспомнив, как дед Жешек выглядел в нашу предпоследнюю встречу. В последнюю он лежал трупом, так что об этом и думать не стоит: от мертвых сложно требовать надлежащего внешнего вида.
Я посмотрела на Щица.
Мог ли дед Жешек быть также проклят?
– Дай, пожалуйста, прядь, – попросил Щиц, возвращая записку.
Бонни протянула ему порядком разлохмаченную реликвию.
Щиц принял ее, покосился на котел, но тряхнул головой. Колдовать решил? Я перехватила его взгляд и указала на котел подбородком. Щиц снова покачал головой, отрицательно.
«Некогда», – шевельнулись его губы. Или я это сама себе придумала?
Он сложил ладони ковшиком, поднес к лицу и дунул на прядь. А потом еще раз. И еще. Наморщил лоб. Как-то даже обиженно поцокал языком. Набрал побольше воздуха и дунул снова.
И… будто сдул с волос краску; они порыжели. И не надо было прикладывать прядь к моей косе, чтобы узнать оттенок.
Бонни охнула.
– Я… – наконец сказала она, – не искала избушку специально. Просто в лесу я… наткнулась на нее. Будто лес мне ее подсунул. Я думала, это подарок.
– А оказалось – ловушка, – вздохнул Щиц.
Он вернул Бонни прядь, запустил в волосы пятерню.
– Видимо, так она и смогла привязаться. Пока Эли в теле не было, – заключил он.
На Бонни было жалко смотреть.
– Эй! – крикнули с улицы. – Щиц! Тебя на стройке обыскались!
Я вздрогнула. Узнала голос.
– Как не вовремя, – буркнул Щиц и подошел к окну. Хотел было опереться на подоконник, но из-за стекла ему пришлось как-то изогнуть и без того кривую спину, чтобы высунуть наружу голову.
– Привет, Элий, – сказал он почти доброжелательно, – сегодня не могу. Передай, чтобы без меня обошлись. Хозяйка не велит.
Я встала.
Меня чуть покачивало, но я смогла подойти и тронуть Щица за плечо.
Он обернулся ко мне и явно с трудом сдержался, чтобы не броситься меня ловить. Но я стояла на ногах, пусть и не очень крепко, и для меня это было важно – и, наверное, на то и нужна та фамильярская связь, чтобы фамильяр знал, чего ему не стоит делать.
Вот Элия мне только не хватало.
Я ведь все ему сказала, причем сказала прямо. Так почему он все так же мучает меня? Хватит.
И пусть часть меня понимала, что я не справедлива, слишком устала и испугалась, чтобы беспокоиться о справедливости.
– Скажи ему, пожалуйста, что я не хочу его видеть рядом с комнатой.
– Что-то…
– Он как-то раз зашел. Он не слушает меня. Пожалуйста. Пригрози ему кулаками, чем хочешь. Видеть не хочу. Мне бабушки хватает. Он меня не слышит, Щиц, и я…
Боюсь.
Я его боюсь. И за него боюсь – потому что если он опять начнет убеждать меня своими дурацкими способами… подумать только, когда-то его неумение останавливаться мне нравилось! Я вновь впечатаю его в стену.
Теперь я знаю, что могу.
Но не знаю, как сильно.
У Щица стало такое лицо… не знаю. Просто очень усталое и злое лицо, наверное.
– Вот это драма, – протянула Маркарет, – это я удачно зашла.
– Я скажу, – вдруг вызвалась Бонни, – я ему объясню ситуацию. Не надо кулаков. Должна же я хоть что-то сегодня сделать… правильно.
И вышла стремительно, до того, как кто-либо успел возразить.
– А знаете, что смешно? – хихикнула Маркарет, когда за Бонни закрылась дверь. – Вся академия ж в курсе, что Бонни влюблена в симпатичного блондинчика со стройки… А ты нет, Елания. Ты – нет.
Я просто не хотела об этом знать.
Впрочем, думаю, Маркарет отлично это понимала.
Вот поэтому нам никогда и не стать друзьями. Никогда.
  
– Когда-нибудь, – сказала я, – когда-нибудь и тебя прижмет, Маркарет. Ты никогда не любила…
– И вряд ли целовалась, – хмыкнул Щиц, возвращая подначку.
– …поэтому говоришь так легко. Ты вообще это умеешь? Или вы, аристократки, рождаетесь со змеиной кровью и змеиным же языком?