Я вам не ведьма!

– Зато я вижу, ты любила, – фыркнула Маркарет, и я ясно поняла: перемирие кончилось, – так любила, так любила, что бросила того, кто за тобой на край света пошел.
– Я не виновата, что он пошел, каждый…
…решает сам.
Вот что я хотела сказать.
Но мир… моргнул.
Изменился.
Это снова было поле. Бесконечное маковое поле.
Когда-то давным-давно папенька нес меня на руках через бесконечное маковое поле; когда-то давным-давно были только он и я, а еще маки. Когда-то давным-давно он научил меня дурацкой игре в петуха или курицу… Когда-то давным-давно, когда я была совсем маленькой. Так давно, что эти воспоминания перемешались с сотней других, и теперь я не знаю, было ли это тогда же, когда Бонни впервые увидела маленькую рыжую принцессу в коровниках Дезовски, или в какой-то другой поездке. Просто это… было. Однажды.
  
Однажды мне было так хорошо, тепло, спокойно. Я была в безопасности. Я была любима.
Я до сих пор хочу вернуться.
И возвращаюсь.
Я заснула? Я потеряла сознание? Кое-что успокаивает: я уверена, Щиц успел меня поймать. Правда, это все, что он может сделать.
Как давно его руки стали для меня привычнее папенькиных? Хотя что это я, папенька уже очень давно не может меня поднять.
Испугалась ли Маркарет? А если испугалась – попридержит ли язык? И хотела бы я этого?
Ведь Маркарет всего лишь говорила мне то, о чем я так не хотела думать. Все-таки мы друг для друга – вечное напоминание о наших несовершенствах. Было глупо рассчитывать, что это можно изменить. Так или иначе, рано или поздно – но мы сталкиваемся.
Упала ли я в обморок от усталости или просто сбежала сюда, в сон? Маркарет, ее слова, ее правда – они вдруг оказались страшнее, чем призрак бабушки. Потому что за Бонни я волновалась, а за себя не очень. Перспектива оказаться без тела казалась совсем нереальной, это все-таки мое тело, и я вовсе не собиралась его отдавать; а вот первая влюбленность Бонни, болезненная, мертворожденная, спрятанная от меня за улыбками и словами, которые ничего не значат, она была рядом.
А где, кстати, бабушка?
Вокруг меня были только маки. Не было даже дороги, а я-то думала, это ключевой момент сна.
Я вновь огляделась, но вместо бабушки увидела Бонни. И Элия. Они шли рядом, но между ними будто была невидимая стена: стоило Элию случайно шагнуть так, чтобы сократить между ними расстояние, и Бонни отступала в сторону.
– Слушай, Элий, – говорила Бонни, и я знала, что она это говорит, хоть и не слышала ее, и не видела ее лица, а выдела лишь затылок, собранные небрежно в пучок светлые волосы, тонкую шею, сгорбленную спину… – возвращайся домой, пожалуйста… возвращайся. Твой академ не может длиться вечно.
Я видела, как напряглась спина Элия, и я знала, что он выдвинул упрямо свой идеальный подбородок, и вспомнила, как он умеет решительно смотреть: уверена, именно так он посмотрел.
– Я не могу. Я ее люблю.
– Нет, – сказала Бонни, – ты любишь свою гордость.
– Я…
– Тебя бросили, Элий. И ты знаешь, что больше не нужен. Хватит уже. Она же говорила тебе, верно? «Уйди».
И тогда я увидела дорогу.
За Бонни волной поднимались насекомые; мертвые насекомые. И там, где ступали они, не оставалось маков.
– Уйди, – повторила Бонни. – Уйди, уйди, уйди!
Шелест стеблей сменился шелестом мертвых крыльев. И он был все громче и громче. Но я не вмешивалась. Я не имела права вмешиваться.
Ведь Бонни прогоняла Элия не от меня. Бонни гнала его из своего сердца.
– Бонни, я думал, ты мне добрый друг, так почему же…
– Я тебе не друг, – горько сказала Бонни, – правильно сестры говорили: парни не замечают тех, кто близко.
– Ты?..
Я вдруг ясно увидела его лицо; такой уж это был мир, где бы я ни стояла, все равно могла видеть все важное.
Растерянное. Какое-то… мальчишеское. Немного… обиженное.
– Уйди, – устало повторила Бонни, – тебе пора возвращаться… домой. К учебе. Это не волшебный подвиг, и ты не сможешь спасти того, кто этого не хочет, понимаешь?
Сказки слагают только про удачливых принцев, но карабкаются по костям сотен неудачников – вот, что сказала бы Бонни, если бы умела так красиво говорить. Но она ограничилась коротким:
– Не повезло тебе с девушкой.
Мертвые членистоногие твари с белесыми глазами мешали мне смотреть; вставали между мной и Бонни щитом. У них было это право.
Я и не хотела подсматривать.
Просто боялась, что когда их станет слишком много, они Бонни сожрут.
И тогда я… позвала Каркару. Не знаю, как: просто позвала. Позволила ей прийти.
Наглая ворона рванула через хитиновую стену, пожирая по дороге особо неудачливых; села Бонни на плечо и клюнула ее за ухо.
Та дернулась, оглянулась недоумевающе, оступилась, чуть не рухнула на Элия, но удержала равновесие. Замерла.
И вдруг оглянулась.
Наши взгляды встретились.
«Извини».
«Я сама виновата».
«А я тебе… друг?»
Бонни моргнула; и все исчезло.
Элий, Бонни, Каркара; насекомые попадали на землю и замерли серым отвратительным ковром на… дороге.
Дороге, которую Бонни, сама того не зная, проложила по моему прекрасному маковому полю. Как шрам; что же, пусть будет шрам, главное, что это место больше не кровоточит.
Главное, что Бонни меня не винит.
– Вот как, – сказала бабушка, – она поднимает, ты упокаиваешь. Идеальный дуэт.
– Я здесь ни при чем, – возразила я, – она сама со всем…
– Она бы не справилась. Сколько их было, некромантов, позвавших в свой мир слишком много мертвых? Мертвые частенько забирают с собой тех, кто их потревожил.
– Я тебя потревожила?
– Ты просто возвращаешь мертвых на место, что прискорбно, – бабушка растянула губы в улыбке, но глаза ее не улыбались, и я вывернулась из-под ее руки, когда она протянула ее к моим волосам, – ты сильна. Но ты не станешь настоящей ведьмой.
Не больно-то и хотелось!
– Почему же? – спросила я, лишь бы возразить ей хоть что-то.
– Твоей силой не зажечь свечи.
– Я одолжу у Щица, – я пожала плечами, – вот и все.
– Ты похищаешь у него силу…
– Это сделка, – я покачала головой, – просто сделка. Бабушка, если я буду чувствовать себя виноватой, тебе будет легче забрать мое тело?
– Я заберу его в любом случае. Для этого ты и родилась.
– Не думаю, что папенька… и тетенька согласились бы. И мама…
– Ой ли? – бабушка рассмеялась, молодея и молодея; и вот передо мной стояла моя ровесница. Очень красивая. Худая. И волосы каштанового цвета, как та поддельная прядь.
– Они бы не согласились.
Моя мама меня любила, я знаю; и я знаю, что любила меня не только мама; эти маки – подарок отца; если я разобью коленку, тетенька обязательно достанет из кармана пузырек. Просто любят они так, как умеют, а их мать… их мать явно не могла научить их любить, как надо.
Не эта злющая щепка с глазами мертвой рыбы.
Тетеньке достались ее глаза. Но не сердце.
– Ты мертва, бабушка, – сказала я спокойно, – и что бы ты ни сделала, что бы ты ни сказала, как бы ты ни колдовала, твое время кончилось. Даже если я переведу тебя через дорогу, это тебе не поможет. И ты сама это знаешь.
– Ты слабая!
– А ты мертвая, – я достала из кармана измятый цветок, – ну так что: петух или курица?
  
Глава 22
 
Папенька никогда меня ничему не учил специально.
Это тетенька нанимала мне гувернанток и учителей, тетенька же заставляла меня прописывать иероглифы, учить яленский алфавит и разучивать ноты. Папенька же просто… проводил со мной время.
Но папенька никогда не умел отдыхать. Нас всегда было трое: он, я и работа.
И я училась у папеньки, как учатся в Шене повара: наблюдала, наблюдала и наблюдала за его работой мастера, надеясь, что хотя бы лет через пять смогу осуществить что-то на практике.
  
Конечно, многого я не видела. Вот уткнется папенька в бумажку, и поди пойми, что именно в той бумажке написано, и почему так мрачнеет его лицо, откуда появляются те глубокие складки у губ, и зачем он велит срочно подать коня, – даже не коляску, – и мчится не пойми куда среди ночи, оставив меня наедине с шахматной доской.