Развод. В плюсе останусь я (СИ)

Вот оно. То самое «разумное объяснение», которым он, наверное, успел сам себя утешить.
— Хочешь сказать, что ты рад? Тому, что у нас будет ребёнок?
Он делает шаг ближе.
— Я рад, что у меня будет ребёнок от тебя, — говорит, и в его голосе впервые нет расчёта. Только честность. Такая пронзительная, что внутри всё сжимается.
Его взгляд застывает на моём лице, потом опускается чуть ниже, к животу. Я неосознанно кладу на него руку, словно прикрываю. Это не страх, скорее инстинкт — защитить маленького от чужих, пусть даже не враждебных, но слишком сильных чувств.
  
Как бы я хотела услышать это раньше. Тогда, в тот день, когда стояла у его кабинета, дрожа и надеясь, что он просто обнимет. Может, тогда всё сложилось бы иначе. Но история не терпит сослагательного наклонения. Фарш невозможно провернуть назад.
Я отвожу взгляд, делаю вид, что рассматриваю дверную табличку напротив. Секунды растягиваются до бесконечности. Тишина давит, будто стены ЗАГСа впитывают её и возвращают эхом.
Да когда же нас уже позовут?
Дверь наконец открывается, и изнутри выглядывает женщина в строгом тёмно-синем костюме. На бейджике аккуратными буквами написано: "Марина Сергеевна".
— Воронцовы? Проходите, пожалуйста.
Голос у неё спокойный, без лишних эмоций, ведь она за день видит десятки таких пар.
Мы заходим в просторный зал. Свет холодный, от ламп отражается в стеклянных панелях. На стене — герб, на столе аккуратно разложены бумаги, рядом стоит ваза с уже слегка увядшими розами.
Марина Сергеевна усаживается за стол, кивает нам на стулья напротив.
— Итак, Воронцов Вадим Александрович и Воронцова Карина Витальевна, верно?
— Да, — почти одновременно отвечаем.
Она пролистывает документы, ставит галочки в нескольких местах.
— У вас заявление о расторжении брака по взаимному согласию, без имущественных и иных споров, так?
— Так, — подтверждаю.
— Тогда всё достаточно просто. Я обязана лишь уточнить: вы оба подтверждаете своё желание прекратить брак добровольно, без принуждения, осознанно?
Я ловлю себя на том, что сжимаю пальцы. А вдруг он скажет «нет»? А вдруг передумает прямо сейчас, в последнюю секунду? Я чувствую на себе его взгляд, но не поднимаю глаз.
— Да, подтверждаю, — произношу первой, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Пауза. Марина Сергеевна поворачивается к нему.
— Вадим Александрович?
Он медлит. Всего несколько секунд, но для меня это вечность.
— Подтверждаю.
— Хорошо, — кивает сотрудница. — В таком случае подпишите вот здесь и здесь.
Мы по очереди подписываем бумаги.
Марина Сергеевна берёт документы, ставит печать. Звук штампа глухо раздаётся в тишине. Секунда — и всё.
— На основании вашего заявления брак между Воронцовым Вадимом Александровичем и Воронцовой Кариной Витальевной расторгнут. Вот ваше свидетельство о расторжении брака.
Она протягивает лист, и я принимаю его в руки. Бумага плотная, чуть шероховатая.
— Поздравляю, процедура завершена. Всего доброго, — добавляет она, не глядя, и уже тянется за следующей папкой.
Мы выходим в коридор.
— Береги себя, Рина. И его, — кивает на живот.
  
Глава 25 Вадим
 
Отпускать Рину невероятно тяжело. Настолько, что на секунду в груди всё сжимается, и появляется почти животное желание отказаться от развода. Просто поднять голову, сказать уверенное “нет” и вернуть всё назад, как будто так можно. Как будто слово отменит годы недосказанности.
Но я обещал не ставить палки в колёса, поэтому проглатываю свои внезапные хотелки. Приходится платить по счетам, нравится мне это или нет.
Моя скрытность вышла мне боком. странно только, что осознание пришло именно сейчас, когда всё уже необратимо. Я понимаю, что был не прав, но смог бы я рассказать Рине обо всём в самом начале отношений, представься такой случай? Не знаю. Хочется думать, что да. Но слишком хорошо помню себя тогда — уверенного, закрытого, считающего, что сможет держать под контролем абсолютно всё.
Провожаю взглядом её машину, пока красные огни не исчезают за поворотом. Только после этого сажусь в свою. Сиденье холодное. В зеркале — уставшее лицо, под глазами тень от бессонных ночей и напряжения, которое никуда не делось.
Сегодня ещё надо бы навестить маму. Ей заметно полегчало: лечение заработало в полной мере за прошедшие две недели. Но мне приходится контролировать, чтобы она пила таблетки.
Я живу отдельно, снял квартиру недалеко от её дома. Так проще, не трачу полжизни на дорогу, и вроде как у неё есть иллюзия самостоятельности. Погрузился с головой в работу, чтобы меньше времени проводить по вечерам в одиночестве. Даже друзья уже, кажется, забыли, как я выгляжу, судя по количеством непрочитанных сообщений в общем чате, я стал тем человеком, который всегда "потом посмотрит".
Квартира встречает меня абсолютной тишиной. Закрываю за собой дверь, и понимаю, что внутри никто не ждёт. Даже кота нет.
Отзваниваюсь маме, чтобы убедиться, что она выпила лекарства, и предупреждаю, что зайду завтра.
— Вадим, у тебя всё в порядке? — голос у неё спокойный, но я слышу настороженность.
— Да.
— Знаешь… я ведь сейчас в норме, можешь обсудить со мной то, что тебя волнует.
— Не стоит, мам. Давай лучше завтра.
— Ну как знаешь.
В холодильнике шаром покати: остатки сыра и один печальный помидор смотрят на меня с разных полок. На плите — ничего, в раковине — одинокая тарелка. Зато в баре выбор как в мини-отеле бизнес-класса. И да, я знаю, чем это закончится, но наливаю себе первый стакан, потом второй, третий… так я и надираюсь до зелёных соплей, чтобы не думать, не чувствовать.
Когда утром меня будит звонок мамы, я подскакиваю, слабо соображая, где нахожусь и почему голова раскалывается.
— Да, — сиплю, будто в горле наждачка.
— Вадь, я тебя жду, блинчиков напекла. Придёшь?
— Жди, через полчаса буду.
Экстренно принимаю контрастный душ, держусь за стену, пока мир пытается уплыть в сторону. Чищу зубы, глядя на своё отражение. Башка трещит, но это и не удивительно после такого количества алкоголя. Надеюсь, обойдётся без нравоучений, хотя надежда слабая.
У мамы пахнет жареным маслом и ванилью, как в детстве по выходным. Она смотрит на меня, приподнимает бровь.
— Ой, выглядишь помятым. Только не говори, что так и не нашёл подход к Карине.
— Нет. Она не настроена мириться. Да и ты же понимаешь…
— Что я должна понимать? Что ты тот ещё обалдуй? Так это я с рождения твоего знаю. Даром что директор клиники, а в жизни…
Махнув рукой, идёт наливать чай, будто ставит жирную точку.
И вот так ненавязчиво выясняется, что в свои сорок ты для мамы всё ещё малыш, которому надо сопли подтирать и наставления давать. Неважно, какой у тебя статус, доходы, грозный ли вид и сколько людей в подчинении. Интересно, дальше хоть что-то поменяется?
Я искренне надеюсь, что ремиссия будет стойкой. При надлежащем лечении пациенты даже с таким непростым диагнозом могут жить долго и нормально. Единственное моё упущение — это то, что я в какой-то момент перестал следить за приёмом лекарств. Доверился. Расслабился. И так что случившееся — в какой-то мере моя вина. И это гложет сильнее, чем похмелье.
— Мам, не сыпь мне соль на рану.
— Так делай хоть что-то. Я не знаю, окружи заботой, помогай в бытовых мелочах, не лезь сразу в душу, действуй постепенно.
Она говорит спокойно, но я слышу, как за этим спокойствием прячется тревога, почти материнская безысходность: сын творит глупости, но я его всё равно спасу, даже если он сопротивляется.
  
— Стоп. Давай не сегодня.
— А что поменяется завтра?
Я вздыхаю, утыкаюсь взглядом в кружку, чай остыл, на поверхности плавает тонкая плёнка.
— Ничего.
— Вот именно. Поэтому слушай меня.
— Мам, я не хотел тебе говорить. Но вчера у нас был развод.
Она оседает на стул напротив, пальцы сжимаются на кромке тарелки, и в глазах появляется такая печаль, что мне хочется провалиться под стол, лишь бы не видеть.