Брат моего парня (СИ)

Он завёл двигатель. Мы выехали. Долго ехали молча. Город тянулся окнами, рекламы мигали, в голове гудело. На светофоре он сказал:
— Я поговорю с ним.
— Не надо.
— Я обязан.
— Он этого и ждёт, — прошептала. — Ему нужна твоя злость, чтобы списать всё на «ревность брата». Нет. Не дай ему этого.
Кай сжал руль до белых костяшек.
— Я не собираюсь смотреть, как у двух близких мне людей отношения ухудшаются с каждым днем.
  
— Тогда можешь дальше делать вид, что проблемы не существует. Ты ведь всегда думаешь, что я себе выдумала то, что твой брат меня на дух не переносит.
Он стиснул зубы, но промолчал.
Мы подъехали к моему дому. Кай заглушил мотор. Повернулся ко мне.
Мы задержались на секунду. Он наклонился, хотел коснуться лба — и остановился. Я тоже не приблизилась. Дистанция была правильной. На сегодня.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Ага, вряд ли, — усмехнулась я. — Спокойной.
Я вышла. Холод вдохнул в лёгкие ножами. Пока поднималась по лестнице, телефон в кармане завибрировал. Сообщение.
“Раз ты хочешь быть такой святошой, может расскажешь Каю, что произошло год назад?”
Я остановилась на пролёте, сердце оборвалось в груди. Это был Коул. И от его сообщения перед глазами будто наживо пронеслись воспоминания. Стало слишком сложно дышать. Набрала ответ.
“Уверен, что хочешь этого?”
Ответ не пришел. Ни через час, ни через три. Я и так знала ответ.
От автора: Мои прекрасные, наконец-то возвращаюсь к написанию текста, свято надеясь на то, что черные полосы в жизни действительно кончаются и моя тоже подошла к концу:) Спасибо тем, кто продолжает чтение. Я безмерно вас обожаю
  
10
 
Год назад
Я проснулась от того, что руки дрожали.
Комната была тёмная, узкая, пахла чистым бельём и чем-то дорогим — чужим. Гул в висках стоял тяжёлый, вязкий, как будто я всю ночь провела, пытаясь дышать сквозь мокрое стекло. Температура то отпускала, то накрывала заново, и я скручивалась под одеялом, не понимая, холод мне или жарко.
Сначала я думала, что жар делает всё хуже, чем есть.
Будто это он разрывает мне грудь, а не одиночество.
Будто это температура заставляет меня всхлипывать в подушку, а не то, что правда в очередной раз оказалась слишком холодной.
Родители выгнали меня из дома вечером. Без криков, без битья тарелок, без истерики — это было бы проще. Просто сухая претензия, что я слишком я, чем жутко их бешу.
Не первый раз. Но впервые — когда у меня дрожали колени от температуры, и пальцы не могли застегнуть куртку.
Кай забрал меня после того, как позвонил и понял, что я не дома. Он приехал и даже не спросил, что случилось — просто взял за руку и повёл к машине. Держал мою ладонь так крепко, будто мог одним этим давлением вытянуть из меня жар. Иногда он действительно верил, что может спасать простыми прикосновениями.
У его родителей он говорил тихо, слишком спокойно, почти устало. Я слышала обрывки из коридора: «Да, на одну ночь… Нет, она в порядке… Просто пусть поспит…»
Мне казалось, что каждый его аргумент звучал как оправдание за меня. Как будто я — мешок проблем, который он тащит на плечах, и надеется, что никто не увидит, насколько он тяжёлый.
Они согласились быстро. Слишком быстро. Вежливо, ровно, почти безэмоционально — и от этого было только хуже. Так улыбаются людям, которых не хотят обидеть, но и приютить надолго не намерены.
Кай уложил меня в гостевой комнате. Принёс воду. Поставил таблетки на тумбочку. Поправил плед так мягко, будто боялся, что моё тело лопнет от любого лишнего движения.
Потом наклонился, поцеловал в лоб — коротко, почти невесомо.
— Спи, хорошо? Я рядом. — сказал он.
И ушёл в свою комнату.
Наверняка он был вымотан. Наверняка ему пришлось объяснять родителям, почему он приводит в дом «девочку, у которой снова проблемы». И я уверена — это произвело на них сильнее впечатление, чем любой мой успех, любая оценка, любое достижение.
Они ведь никогда не выгоняли собственного ребёнка ночью на улицу. А мои меня — выгоняли. И это отличало нас намного больше, чем платёжки, статусы и машины.
От этих мыслей мне становилось тошно.
Я лежала в их идеальной гостевой, где ни одной пылинки, и думала, как завтра смотреть им в глаза. Нет… не смотреть. Лучше исчезнуть.
Температура либо спадёт к утру, либо нет — но я уйду всё равно. Выскользну тихо, пока в доме ещё темно и все спят. Сбегу, пока никто не увидел меня в том состоянии, в котором даже тень от меня кажется жалкой.
Возможно, это некрасиво. Но я не знаю, как иначе.
Я не знаю, как должна вести себя человек, которому дали крышу на ночь из жалости.
И главное — я была тут одна. Выброшенная. Прибрана «как гостья», но всё равно ненужная.
Я не хотела плакать, но глаза саднило так сильно, будто я смотрела в темноту слишком долго. Я прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить всхлипы — хотя знала, что дом огромный, никто не услышит.
А потом услышали.
Шаги. Тихие. Слишком неровные для Кая, слишком уверенные для кого-то из прислуги.
Дверь приоткрылась. Я вздрогнула — не от страха, от узнавания. Звук был тихим, но знакомым так же, как собственное дыхание.
— Тебя слышно на другом конце коридора, — сказал он.
Не грубо. Но так, будто он не хотел этого слышать. Я знала, что Коул утрирует, потому что плакала я почти бесшумно, меня выдавали только редкие всхлипы.
— Уходи, — попросила я. Голос сорвался. — Пожалуйста.
Коул прикрыл дверь плечом. Оглядел комнату — меня, одеяло, стакан воды на тумбе — и будто что-то у него в лице незаметно дернулось.
— Ты красная, — произнёс он. — Вся.
Я спрятала лицо в подушку.
— Всё нормально.
Он усмехнулся — тихо, почти злым выдохом.
— Ага. Конечно. Ты же всегда «нормально». Хоть в огне стой, всё равно скажешь, что «ничего». Ты выглядишь так, будто тебя переехали и сдали обратно.
Я не ответила.
Он сделал несколько шагов. Слишком близко. Слишком тихо для человека, который обычно ходил как шторм.
— Родители выгнали тебя, да? — спросил он спокойно. — Кай ничего не сказал… но я видел, как ты вошла. Ты была белая как стена.
— У меня температура, — прошептала я.
— Это я вижу.
Тишина тяжелела.
— Почему ты плачешь?
Я сглотнула.
— Потому что… — голос сорвался. — Потому что я им не нужна. Никому не нужна.
Он выдохнул — коротко, резко, как будто что-то в этих словах ударило по нему.
— Не говори так, — его голос стал ниже. Грубее. — Ты не представляешь, как ошибаешься.
Я повернула голову. Встретила его взгляд. И поняла, что он ближе, чем я думала.
На секунду он будто замер.
Или это замерла я.
Он сел на край кровати. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Но воздух между нами всё равно стал горячее.
— И Кай спит, да? — спросил он.
Я прикрыла глаза.
— Да.
Он чуть хмыкнул. Не злорадно — скорее… больно правильно.
— Конечно, — нахмурился. — Конечно, он спит.
Я резко повернулась к нему.
— Не смей.
— Что? — Коул поднял брови. — Я сказал что-то неправдивое?
— Кай помог мне, — выдохнула я.
— Ага. Привёл, положил, ушёл. Отличная забота.
— Он делает что может!
— Он делает что удобно, — сказал Коул так спокойно, что мне захотелось швырнуть в него подушку. — Ты же знаешь.
Я сжала пальцы в одеяле.
— Ты пришёл просто… чтобы сказать гадость?
— Нет, — он посмотрел на меня так, будто я уже знала ответ. — Я пришёл, потому что ты ревёшь так, будто тебя бросили посреди трассы.
— И что? — шёпотом спросила я. — Тебе жалко меня?
  
Он дернулся. Не всем телом — глазами. Тёмными, резкими, будто я ударила.
— Нет, — произнёс он тихо. — Жаль — не то слово.
Он провёл ладонью по волосам — так, будто ему было слишком тесно в собственной коже. И посмотрел.