Брат моего парня (СИ)
Я встала, поправила волосы, взяла рюкзак.
Телефон снова загорелся.
На экране — короткое сообщение.
От Коула.
«Выходи через три минуты. Не задерживайся.»
Ни уточнения. Ни вопроса. Ни намёка, что у меня может быть своё мнение.
И всё же я взяла рюкзак и пошла к двери, чувствуя, как внутри медленно поднимается то самое чувство, которое я стараюсь не называть.
Потому что сегодня начинается то, чего я пытаюсь избегать. А избежать — не получится.
* * *Дверь общежития закрылась за мной мягким щелчком, и холодный воздух ударил в лицо. Утро было серым — почти стёртым, будто не решившим, хочет ли оно быть солнечным или спрятаться обратно под одеяло туч.
Я подняла глаза — и увидела его.
Машина Коула стояла чуть в стороне, словно намеренно — не на привычных местах, не ближе всех, а так, чтобы я сама подошла к нему. Глянцевый корпус отражал мокрый асфальт. Лёгкий пар шёл из выхлопа.
Коул стоял с другой стороны машины, опершись плечом о дверцу. Тёмная куртка угадывалась под ранним светом, руки в карманах, подбородок чуть приподнят.
И всё же, когда я подошла ближе, в его взгляде мелькнуло что-то, что он успел спрятать раньше, чем я успела понять.
— Ровно три минуты, — сказал он. Голос низкий, спокойный, ровный. — Не думал, что у тебя получится.
— Разочарован? — спросила я, чувствуя, как плечи сами собой выпрямились.
— Скорее удивлён, — ответил он. — Ты редко слушаешься, когда я что-то говорю.
— Потому что ты обычно приказываешь, а не говоришь, — парировала я.
Коул чуть наклонил голову, будто признавая точность попадания. Он молча открыл пассажирскую дверь.
— Садись.
Тон не допускал возражений, но всё же дал возможность их иметь. Это и бесило, и… странно успокаивало.
Я села. Дверь мягко закрылась, отсекла внешний шум. В салоне пахло кожей и чем-то тёплым, пряным — запах, который почему-то хотелось вдохнуть глубже, чем нужно. Коул сел рядом, пристегнулся и, не включая музыку, вывел машину на дорогу.
Несколько секунд — тишина. Не неловкая. Скорее — слишком насыщенная.
— Ты зла на него, — сказал Коул, не глядя на меня. — На то, что он не сказал тебе раньше. И что тебе теперь приходится ехать со мной.
Я вздрогнула едва заметно.
— Я не обязана рассказывать тебе о своих эмоциях.
— Ты и так всё рассказываешь, — заметил Коул без издёвки. — Твоё лицо делает это лучше тебя.
— Прекрати анализировать меня.
Он слегка прищурился, но привыкать к его вниманию всё равно было невозможно.
— Ты думаешь, я делаю это ради удовольствия? — спросил он. — Нет. Я делаю это, чтобы понимать, когда нужно вмешаться.
— Вмешаться? — я повернулась к нему. — В мою жизнь?
— В последствия, — уточнил он. — Которые, как правило, наступают слишком быстро.
Я отвела взгляд к окну. Пейзаж мелькал серыми полосами, влажные ветви деревьев тянулись вверх, будто просили света.
— Я сама справляюсь.
— Я знаю, — произнёс Коул. — Но иногда ты выбираешь самый длинный и самый опасный путь только потому, что боишься, что кто-то подумает, будто ты слабее, чем есть. Это упрямство неплохое. Но упрямство тоже ломает.
Я почувствовала, как по спине медленно проходит холодная волна.
Иногда он говорил так, будто видел меня насквозь. Даже там, где я сама избегала заглядывать.
— Ты ничего обо мне не знаешь.
Он повернул голову. Его взгляд был слишком прямой.
— Я знаю, как ты выдыхаешь, когда устаёшь. Я знаю, когда ты врёшь, что всё в порядке. Я знаю, что ты ненавидишь, когда на тебя давят, но иногда тебе это нужно, чтобы перестать сражаться с пустотой. И ещё знаю, — его голос стал чуть тише, — что ты терпеть не можешь, когда тебя ставят перед фактом. Поэтому я пришёл вчера. Предупредить, что тебя ждет и, что отказаться ты не сможешь.
Сердце дрогнуло.
Я смотрела вперёд, боясь, что если повернусь — он увидит слишком многое.
— Я согласилась только потому что Кай просил.
— Кай просил, — повторил Коул, будто примеряя слова. — И ты согласилась, потому что не хочешь причинять ему боль. Или потому что боишься показаться ему сложной.
Эти слова ударили в то место, которое я тщательно прикрывала.
— Хватит, — попросила я тихо.
— Если бы ты хотела, чтобы я молчал, — сказал он спокойно, — ты бы не села в мою машину.
Я резко повернула голову.
— У меня не было выбора.
Он улыбнулся так, что по коже прошёл ток. Коротко. Слишком знакомо. Немного хищно.
— У тебя всегда есть выбор, Рэн. Просто иногда ты не хочешь его признать.
Мы ехали дальше, и дорога становилась свободнее. За городом асфальт блестел свежими разводами, небо чуть прояснялось.
— Тебе страшно? — вдруг спросил он.
— Нет, — ответила слишком быстро.
— Врёшь.
— Я не боюсь твоей семьи.
— Ты боишься не их, — тихо сказал он. — Ты боишься того, что они заставят тебя увидеть, что вы с Каем живёте в разных мирах. И что он… — Коул на секунду замолчал, словно решая, стоит ли говорить это. — Не держит тебя так крепко, как ты держишься за него.
Эти слова были как толчок под рёбра.
— Почему ты это говоришь? — спросила, сжав губы.
Он развернул машину на развязке, не отводя взгляда от дороги.
— Потому что лучше услышать правду от меня, чем в лицо от моей матери.
Я проглотила дыхание.
— Значит, всё настолько серьёзно?
— Более чем, — признался Коул.
Машина плавно сбросила скорость. До въезда на турбазу оставалось несколько минут.
И вдруг — тишина между нами стала почти осязаемой.
— Рэн, — произнёс он медленно. — Каким бы ни был этот день… держись ближе. Не к Каю. Ко мне.
Сердце остановилось.
— Что? Зачем?
Он взглянул на меня — спокойно, уверенно, так, будто говорил не просьбу, а констатацию.
— Потому что я единственный, кто понимает, во что ты входишь. И единственный, кто не даст им сделать из тебя то, чего ты не хочешь.
Я открыла рот, чтобы ответить.
Но в этот момент впереди показались ворота турбазы — деревянные, массивные, украшенные резьбой.
Коул снова посмотрел вперёд.
— Соберись, — сказал он тихо. — И не показывай страх. Никому.
И машина плавно въехала на территорию.
19
Дорога к турбазе шла через сосны — высокие, ровные. Их стволы отражались в стекле чёрными линиями, будто рисовали предупреждение, которое я ещё не понимала.
Машина плавно въехала на территорию. Ровные дорожки, аккуратные домики, стеклянный банкетный павильон в центре — всё выглядело идеально.
Коул припарковал машину у главного здания, заглушил мотор и посмотрел на меня так, будто проверял готовность перед прыжком в пустоту.
— Глубоко вдохни, — сказал он тихо. — И не пытайся понравиться им.
— Спасибо за совет, — выдохнула я, — учитывая, что я, похоже, тут лишняя.
Он чуть дернул подбородком, будто хотел что-то добавить, но открыл дверь первым и вышел. Я последовала за ним.
Во дворе уже стояли люди — пару мужчин в дорогих пальто, и дне женщины в идеально подобранной одежде и шарфах, разговаривающие негромко, но с той характерной манерностью, которой обладают только те, кто никогда не задумывался о цене вещей вокруг.
Среди них — родители Кая. Его мать заметить было невозможно — высокая, статная, с идеальной осанкой и ледяным профилем, который мог бы стать логотипом элитного бутика. Его отец — сдержанный, сухой, будто выточенный из того же материала, что и домики вокруг.
Они разговаривали с парой Томсенов — друзей семьи, судя по тому, как тепло они обменивались приветствиями. Пару раз я видела о них статьи с фото, поэтому узнала безошибочно. Тут были родители семейства и их сын.
И тут их взгляды упали на нас. Сначала — на Коула. Потом — на меня.
Одна секунда. Вторая. И я увидела всё.
Улыбки у них остались прежними, но глаза — нет. Едва заметное расширение взгляда. Микропауза между вдохом и выдохом. Небольшой, почти невидимый перекос угла губ у матери Кая.