Стон дикой долины

То, что по аулу с грохотом проехал какой-то трактор, слышали все, а вот о том, что на нем увезли мотор, мало кто знал...
Дед Метрей, прячась от моросящего дождя, лежал, свернувшись, в теплой постели. Байгоныс привычно расположился в мастерской и работал, постукивая молотком. Кабден, зажав под мышкой «Рустем-дастан» и взяв за руку внучку Асию, направился к дому Салимы. Что касается Касимана, тот вообще не выходил из дому, помогая дочери и зятю. Учитель же Мелс был вовсю занят приготовлениями к предстоящему визиту гостей, приглашенных вечером на наурыз-коже.
  
Так что единственным человеком, который, увязая в грязи, поспешил за поднимавшимся в сторону прежней МТС трактором, был глухой Карим. Когда он подоспел наверх, то обнаружил там Сарсена и трех парней, которые выволокли из помещения бывшей станции двигатель и с грохотом опустили его в сани.
— Кареке, всё, баста! — упавшим голосом объявил Сарсен после того, как погрузка закончилась, и поднес к его лицу раскрытые ладони. — Четвертому аулу те- ,
перь конец! Здесь больше никогда не будет света.
Карим ничего не сказал, переспрашивать тоже не стал.
Пока удалялся трактор, долго смотрел вслед, уныло сгорбившись в своем съехавшем набок дождевике.
Начавшийся грозой дождь зарядил не на шутку. Не утихал, не усиливался, а так и моросил, разрезая серую мглу, до самого вечера.
Хотя народ и суетился по поводу встречи Наурыза, всеми овладело такое безрадостное настроение, что готовы были совсем упасть духом.
Аксакал Кабден даже не решился в тот день просить Салиму почитать ему «Рустем-дастан», ведь приехавший тракторист завез ей по пути бумагу, в которой предписывалось возместить стоимость погибшего коня.
Но к вечеру все восемь семей, проживающих в семи осиротевших домах, уже знали и о ситуации с мотором, и о беде Салимы. Начиная с этого дня, благополучие действительно ушло из этого крохотного аула.
Прежде всего, несколько человек не пришли в дом к учителю Мелсу, который заранее всех пригласил отведать наурыз-коже. У Салимы не было никакого настроения, сославшись на недомогание, она осталась дома и улеглась в постель. Сарсен, наигрывая на гармони и напевая грустные песни, тоже остался дома. Карим с Нар-шой, словно обидевшись на что-то, уже в сумерках легли спать.
Собравшиеся же гости пребывали в тревожном состоянии, беспокойно суетились, будто всем чего-то не хватало, так что усидеть долго никто не смог.
— Давайте сообща напишем вверх жалобу! — предложил учитель Мелс.
Все закивали головами в знак согласия, однако никого его слова не воодушевили. Все было не как прежде, куда-то исчезли и беззлобные шутки, и задушевные беседы, поднимающие настроение. Все чувствовали неловкость от собственного бессилия и поселившейся в душе пустоты, так, с угрюмыми лицами, и разошлись тихо по домам.
На следующий день, держа в руке чемодан, повесив за спину гармонь, Сарсен пешком ушел в Мукур.
На третий день Салима, оседлав коня старика Кабдена, привезла последнюю почту и разнесла по домам. Заодно она, оказывается, договорилась с приехавшими в Мукур жителями Катонкарагая, что они приобретут ее единственную стельную корову и принадлежащих ей пять-шесть баранов.
Еще через три дня приехали покупатели, забрали у Салимы скот и погнали его в свои края.
В начале апреля Салима, заколотив в доме окна и двери, простилась с одноаулчанами и отправилась в путь. Куда, она и сама еще толком не знала... В сердце лишь тоска и сомнения, тем не менее, не теряя надежд на этот светлый мир, она рискнула и взяла курс в неизвестность.
Кабден с парой лошадей проводил ее до Мукура.
Накануне майских праздников в доме учителя Мелса разразился большой скандал. Его подняла Зайра. Она налетела на мужа, с гневом выговаривая: до каких пор он собирается жить на пенсию ее родителей, может, пока у самого не вырастет борода аксакала, и сколько еще будет шляться без работы.
Касиман с Дильбар пытались их примирить, но толку не вышло. В день майского праздника Зайра спалила дачный домик, который муж строил на вершине горы. На следующее утро, когда люди еще крепко спали, она вместе с шестилетним сыном Ертаем пешком ушла в Мукур. Мелс их не провожал — застрял на пороге дома, роняя горькие слезы.
Через пять дней приехал из Мукура сын старика Кабдена и под предлогом, что в ауле совсем не осталось детей, увез росшую на руках у стариков маленькую Асию.
Вот так, пока изо дня в день настроение аулчан омрачалось чередой безрадостных событий, подкралась и солнечная летняя пора. Собиравшиеся отовсюду на каникулы к своим родителям, бабушкам и дедушкам дети понемногу всех развеселили. Следом наступило беспокойное время сенокоса. В пылу хозяйственных забот и на фоне радостного детского шума первые два месяца лета пролетели практически незаметно.
Однако в начале августа на вершины гор опустилась серая пелена, погода с каждым днем стала ухудшаться. Начались одинаково беспросветные, серые дождливые дни. Навевающий тоску свинцовый туман, непролазная грязь, хмурое, бесцветное небо... Зябкие, промозглые дни не прекращались до самой осени.
Рано установившаяся холодная погода не позволила собравшимся на каникулы ребятишкам ни порезвиться вдоволь, ни наиграться всласть. А ближе к осени они, как перелетные птицы, разлетелись в разные стороны.
И вновь осиротевшие семь домов остались доживать свой тихий век в глухом уголке безбрежных гор.
1988 год
  
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
Мукур мало чем отличался бы от других казахских аулов, если бы в его хозяйство не входило разведение маралов и оленей.
Здесь те же будничные для села каждодневные хлопоты, тот же тихий и размеренный распорядок жизни, которая пробуждается еще до рассвета — с призывного крика петухов. Подобно жителям других аулов, мукурцы живут обычными для сельчан заботами: пасут скот, выращивают урожай, занимаются домашним хозяйством и растят детей.
Однако для Четвертого аула, расположенного выше, Мукур всегда казался, хотя и близким, но недосягаемым — красивым, уютным селением, жить в котором все равно что в раю.
В те годы, когда обитатели верхнего аула стали массово сниматься с насиженных мест в поисках лучшего пристанища, именно Мукур встретил первый поток переселенцев: кого-то приютил, кому-то оказал помощь в дальнейшем обустройстве.
С тех пор как земля родственного Мукура стала для них новым домом и благодатным приютом, утекло уже много времени. Так что теперь все до единого мукурцы, слава Богу, прекрасно понимают, что жизнь состоит из радостей и печалей, горя и счастья, добра и зла.
Как и все казахи, мукурцы необыкновенно гостеприимны, радушны и щедры. Они всегда готовы принять гостя с распростертыми объятьями, кем бы он ни был, насколько неожиданно и откуда бы ни приехал. Любого окружат вниманием и будут чествовать как Бога, а вот привычки оставаться в стороне, проявлять отчуждение, если в чей-то дом прибыли гости, ни у одного из му-курцев отродясь не было, и добавить к этому нечего.
В начале нынешнего апреля в аул как снег на голову заявился один уважаемый человек... Не просто гость, а почетнее не бывает! Главный сват прежнего директора совхоза Мырзахмета. Мырзекен на протяжении многих лет неоднократно зазывал родича к себе и искренне переживал, что ему никак не удается осуществить задуманное. И вот этот самый сват, которого он уже не чаял увидеть в своем доме, в один прекрасный день словно с неба свалился. Приехал сам по себе, даже не предупредил заранее Мырзекена о своем прибытии.
— Что же вы так, куда, почему телеграмму не отправили? Я бы вас обязательно с каким-нибудь транспортом в райцентре встретил, — сказал ему Мырзекен, совершенно смущенный тем обстоятельством, что сват, которого полагалось бы торжественно встретить, и без того уставший, измотанный долгой дорогой, добирался в Мукур на автобусе.
  
— Не стоит так беспокоиться из-за меня, дорогой. Просто решил вот взглянуть на места, где мой сват обитает, бросил свою старуху дома да и двинул сюда сам, — прогудел почтенный гость.