Кадры нашей любви
– Я… Мне нужно домой, – бормочу я, и вижу, как его лицо слегка темнеет от разочарования.
– Конечно, понимаю, – говорит он быстро. – Простите, если было неуместно…
– Нет, не неуместно! – прерываю я его, и сама удивляюсь собственной решительности. – Просто… Может быть, мы могли бы обменяться контактами? Продолжить разговор как-нибудь потом?
Его лицо снова озаряется улыбкой:
– С удовольствием.
Он достает телефон. Замечаю, что это последняя модель, дорогая, а я лезу в сумку за своим старым аппаратом, который мама купила мне ещё в школе. Мне немного стыдно, но он не подает виду.
– Диктуйте номер, – говорит он, и я, запинаясь, произношу цифры.
Через секунду мой телефон звонит.
– Теперь у вас есть мой номер, – улыбается он. – Женя Вальтер, режиссер и поклонник поэзии.
– Инга Ларина, сценаристка и поклонница Бродского, – отвечаю я, сохраняя контакт.
Мы стоим и смотрим друг на друга, и я чувствую, как что-то важное только что произошло. Какая-то граница пересечена, какая-то дверь открылась. Воздух между нами словно наэлектризован, полон невысказанных слов и возможностей.
– Мне действительно пора, – говорю я наконец, хотя уходить совсем не хочется.
– Конечно. Но я напишу, если позволите?
– Позволяю, – отвечаю тише, чем хотела.
Мы расходимся по разным платформам: он едет в другую сторону. Перед тем как уйти, он оборачивается и машет мне рукой, и я машу в ответ, чувствуя себя героиней французского фильма.
Еду домой и понимаю, что улыбаюсь. Просто так, без причины. А в руках у меня растрепанный Бродский, который внезапно стал еще дороже – ведь именно он стал причиной нашего знакомства.
Вытаскиваю телефон и смотрю на новый контакт: «Женя Вальтер». И вдруг понимаю, что очень жду его сообщения.
Глава 2
Женя пишет мне в тот же вечер. Я лежу в кровати с блокнотом, пытаясь поймать строчки нового стихотворения о встрече в метро, когда телефон вибрирует. Сердце подскакивает к горлу, ведь я уже догадываюсь, от кого это сообщение.
«Добрый вечер, Инга! Думаю о нашем разговоре. А вы случайно не свободны завтра? Есть кафе на Патриарших, называется "Мастер и Маргарита". Кажется, это идеальное место для поэтессы и режиссера. Женя».
Перечитываю сообщение раз пять, прежде чем ответить. Пальцы дрожат от волнения и страха, не понимаю. Пишу, стираю, пишу снова:
«Добрый вечер. Да, свободна. Во сколько?».
Коротко, сухо. Но другого варианта я не нахожу, все остальные кажутся либо слишком восторженными, либо слишком формальными.
«В 18:00? Патриаршие пруды, 10. До встречи».
Засыпаю я плохо. Всю ночь в голове крутятся обрывки нашего разговора, его улыбка, то, как он цитировал Бродского. Утром просыпаюсь с чувством, будто сегодня случится что-то важное.
День тянется невыносимо долго. На лекциях не могу сосредоточиться, в блокноте вместо конспектов рисую какие-то завитушки. Подруга Лена замечает мою рассеянность:
– Инга, ты как будто не здесь. Что случилось?
– Ничего особенного, – отвечаю я уклончиво. – Просто обдумываю новый сценарий.
Ложь выходит удивительно легко, хотя я терпеть не могу врать. Но как объяснить, что встречаюсь с парнем, которого знаю от силы полчаса? Что жду этой встречи так, будто от нее зависит вся моя жизнь?
К пяти вечера я уже дома, мечусь по комнате в поисках подходящего наряда. Примеряю черную водолазку – слишком мрачно. Серое платье – слишком официально. Останавливаюсь на темно-синем свитере и любимых джинсах, накидываю то самое длинное пальто. В зеркале отражается девушка, которая старается выглядеть естественно, но волнение выдают блестящие глаза и легкий румянец.
Приезжаю на Патриаршие за пятнадцать минут до встречи. Октябрьский вечер окрашивает пруды в золотисто-коричневые тона, листья шуршат под ногами, воздух пахнет осенью и предвкушением. Нахожу кафе «Мастер и Маргарита», но не захожу внутрь. Это небольшое, уютное заведение с витражными окнами. Идеальное место для первого свидания. Хотя это ведь не свидание, правда? Просто встреча двух людей, которые любят искусство.
Женя приходит ровно в шесть. Я вижу его издалека – высокий силуэт в темной куртке, та же легкая походка, волосы на этот раз распущены и слегка растрепаны ветром. Подходит ко мне с улыбкой:
– Не замерзли? Я немного опаздываю.
– Нет, все в порядке, – отвечаю я, хотя стою здесь уже пятнадцать минут и успела пересчитать всех уток на пруду.
Внутри кафе царит атмосфера богемного Арбата шестидесятых: столики с клетчатыми скатертями, книжные полки до потолка, портреты Булгакова и фотографии старой Москвы. Женя выбирает столик в углу, у окна, откуда виден пруд.
– Это место особенное, – говорит он, помогая мне снять пальто. – Здесь собирались писатели и режиссеры еще в советское время. Легенда гласит, что за тем столиком, – он кивает в сторону стены, – Рязанов придумал сюжет «Иронии судьбы».
– Правда? – я оглядываюсь с новым интересом. – Тогда нам повезло с местом.
Мы заказываем кофе: он эспрессо, я капучино с корицей. Официантка, пожилая женщина с добрыми глазами, приносит еще и тарелку печенья «от заведения».
Первые минуты проходят в легкой неловкости. В метро было проще. Там была стихия, движение, мы оба были не в своей тарелке. Здесь же, в тишине кафе, каждое слово приобретает особенный вес.
– Расскажите о своих стихах, – говорит Женя, размешивая сахар в кофе. – Вчера вы только вскользь упомянули.
Я краснею:
– Они не очень хорошие. Так, графомания.
– Сомневаюсь. Люди, которые читают Бродского в метро, не пишут графоманию.
– Откуда такая уверенность?
– Интуиция режиссера, – он улыбается. – Мы умеем видеть настоящее. А еще у вас особенный взгляд. Вы смотрите на мир как поэт.
– То есть как?
– Как будто ищете скрытые смыслы в обычных вещах.
Я молчу, не зная, что ответить. Никто никогда не говорил мне таких слов. Никто не видел во мне поэта.
– Можно послушать что-нибудь из вашего творчества? – спрашивает он тихо.
– Сейчас? Здесь?
– А почему нет?
Глава 3
Достаю из сумки потрепанный блокнот, листаю страницы. Руки дрожат. Нахожу стихотворение, которое написала позавчера.
– Это совсем короткое, – предупреждаю я.
– Самое лучшее обычно короткое.
Читаю, почти шепотом, боясь поднять глаза:
«Октябрь рассыпал по асфальту
Монеты желтых листьев.
Город считает убытки лета,
А я считаю шаги
От остановки до дома,
От одиночества до одиночества.
В лужах дрожат фонари,
как слезы на щеках города.
А я иду домой
с привкусом осени во рту
и знаю:
что-то навсегда
закончится сегодня».
Тишина. Женя смотрит на меня так внимательно, что хочется спрятаться.
– Инга, – говорит он наконец, – это потрясающе.
– Не преувеличивайте…
– Я не преувеличиваю. Вы слышите? «Привкус осени во рту» – это же чистая синестезия. А образ фонарей как слез города… Черт, да вы настоящий поэт.
Щеки горят от смущения и радости. Никто никогда не анализировал мои стихи, не говорил таких слов.
– А теперь ваша очередь, – говорю я. – Расскажите о фильмах.
И он рассказывает. Оказывается, снимает уже два года короткометражки о современной Москве, о людях, которые ищут себя в мегаполисе. Последняя его работа о девушке, которая каждый день ездит в метро и придумывает истории о пассажирах.
– Это же почти как я! – смеюсь. – Я тоже часто фантазирую о незнакомых людях.
– Вот видите? Я же говорил – мы родственные души.
Родственные души. Фраза повисает в воздухе, и мы оба будто осознаем ее значение. Женя слегка краснеет, я отвожу глаза к окну.
За окном уже темнеет, фонари отражаются в темной воде пруда. Мы сидим здесь уже два часа, но время летит незаметно. Разговор течет легко, естественно – от кино к литературе, от творчества к жизни, от серьезного к смешному.