Кадры нашей любви

– А вы знаете, что ваша фамилия особенная? – спрашивает Женя внезапно.
– В каком смысле?
– Ларина – это же не только Татьяна из «Онегина». Это еще и от слова «лары» – домашние боги в римской мифологии. Покровители дома, семьи. Может, поэтому вы так тонко чувствуете душу мест, людей?
Я смотрю на него с удивлением:
– Откуда вы знаете такие вещи?
– Увлекаюсь этимологией. Имена и фамилии многое говорят о человеке. Инга, например, – скандинавское имя, означает «охраняемая Ингом». Инг – это древний бог плодородия и мира.
  
– Получается, я богиня плодородия? – смеюсь я.
– Духовного плодородия, – серьезно отвечает он. – Вы же создаете красоту из слов.
Опять эта серьезность, этот внимательный взгляд. Я не привыкла к тому, что меня так видят, так слышат. Обычно люди общаются со мной как с милой, но немного странной девочкой. А он говорит со мной как с равной, как с творцом.
– А что означает Евгений? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.
– «Благородный», – он усмехается. – Не знаю, подходит ли мне.
– Почему не подходит?
– Ну я же из обеспеченной семьи, у меня есть связи, возможности. Многие считают, что мне все достается легко.
– И достается?
Он задумывается:
– Возможности – да. А вот понимание, настоящее общение… – он смотрит на меня, – это нет. Знаете, как сложно найти человека, с которым можно говорить не о тусовках и связях, а о Тарковском и Бродском?
– Представляю, – киваю я. – У меня похожая проблема, только с другой стороны. Меня считают слишком серьезной, слишком погруженной в себя.
– А вы погружены?
– Наверное, да. Мне комфортнее в мире книг и стихов, чем в мире людей.
– И как же я туда попал? – спрашивает он тихо.
Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю в его темные глаза и не знаю, что ответить. Как объяснить, что с ним все по-другому? Что с ним я не чувствую себя странной или неуместной? Что впервые за долгое время мне хочется говорить, делиться, открываться?
– Не знаю, – отвечаю я честно. – Может, потому что вы тоже немного не от мира сего?
– В каком смысле?
– Ну, обычные двадцатилетние парни не цитируют Бродского в метро и не рассуждают об этимологии имен.
Он смеется:
– Точно. Но знаете что? Мне нравится быть не от мира сего, особенно если этот мир мы можем делить на двоих.
Я чувствую, как краснею, и прячу лицо за чашкой капучино.
– Хотите еще кофе? – спрашивает он, заметив мое смущение.
– Да, пожалуй.
Он машет официантке, и та подходит с теплой улыбкой:
– Как дела, молодые люди? Понравилось?
– Очень, – отвечаем мы хором и смеемся.
– Видно, что подходите друг другу, – говорит женщина, убирая пустые чашки. – Редко встретишь молодежь, которая так увлеченно беседует. Обычно все в телефонах сидят.
Когда она уходит, мы сидим в приятном молчании. За окном совсем стемнело, в кафе зажгли свечи на столах. Мягкий свет делает лицо Жени еще более выразительным, подчеркивает линию скул, глубину глаз.
– Можно вопрос? – говорит он внезапно.
– Конечно.
– Вчера в метро… когда я в вас врезался… у меня было странное ощущение, что это должно было произойти. Как будто вся эта ситуация была предопределена. Вы такое чувствовали?
Я откладываю ложечку и задумываюсь. Да, было что-то похожее, словно ощущение неизбежности, правильности происходящего.
– Знаете, – говорю я медленно, – я вообще не верю в случайности. Особенно когда они связаны с книгами. Бродский упал именно к вашим ногам – разве это не знак?
– Значит, мы оба немного мистики, – улыбается он. – Это добавляет нам очков совместимости.
– Мы что, проходим какой-то тест? – смеюсь я.
– А разве нет? Любое знакомство – это тест. Вопрос только в том, хотим ли мы его пройти.
 
Глава 4
 
Опять эта серьезность. Женя умеет так легко переходить от шуток к глубоким разговорам, что я не успеваю за сменой настроения.
– И как пока результаты? – спрашиваю я, пытаясь сохранить легкий тон.
– У меня? Отлично. А у вас?
Я молчу несколько секунд, собираясь с мыслями. Патологическая честность не дает соврать или увильнуть от ответа.
– Вы знаете, – говорю я наконец, – я не умею играть в игры. Не умею кокетничать или строить из себя загадочную. Поэтому скажу прямо: мне с вами интересно. Очень интересно. И это меня пугает.
– Пугает? Почему?
– Потому что я привыкла к одиночеству. Привыкла, что меня никто особенно не понимает. А тут вдруг… – я делаю паузу, ищу слова. – Тут вдруг появляется человек, который цитирует тех же поэтов, думает о тех же вещах. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Женя протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь. Его пальцы теплые, чуть шероховатые.
– Инга, – говорит он тихо, – а что если это и есть правда? Что если нам просто повезло друг с другом встретиться?
Я смотрю на наши соединенные руки и чувствую, как что-то меняется внутри. Какая-то стена, которую я годами строила вокруг себя, дает трещину.
– Тогда… – начинаю я и запинаюсь.
– Тогда что?
– Тогда я не знаю, что делать дальше. У меня нет опыта в таких вещах.
– В каких вещах?
– Ну… – я чувствую, как лицо наливается краской, – в отношениях. Во всем этом. Я всегда была сама по себе.
Женя молчит, не убирает руку. В его глазах читается понимание, и это почему-то успокаивает.
– Знаете что? – говорит он наконец. – Давайте не будем ничего планировать. Просто будем узнавать друг друга. Без обязательств, без ожиданий. Просто два человека, которым интересно вместе.
– Это возможно?
– Почему нет? Мы же творческие люди, должны уметь импровизировать.
Я улыбаюсь. Импровизация – это то, чего я всегда боялась. Но с ним почему-то кажется, что можно попробовать.
– Хорошо, – говорю я. – Попробуем.
– Тогда первый шаг: давайте перейдем на «ты». Все-таки мы коллеги по цеху.
– Коллеги?
– Ну да. Ты – сценарист, я – режиссер. Нам суждено сотрудничать.
– Хорошо… Женя, – произношу я его имя и чувствую, как оно ложится на язык. Легко, естественно.
– Инга, – повторяет он мое имя, и от того, как он его произносит – мягко, с каким-то особенным теплом – у меня по спине пробегают мурашки.
Официантка приносит новый кофе, и мы отпускаем руки. Смотрим друг на друга и понимаем: граница пройдена.
– Знаешь, – говорит Женя, – у меня есть одна идея.
– Какая?
– Я снимаю документальный фильм о молодых поэтах Москвы. Может, ты согласишься принять участие?
Я чуть не давлюсь кофе:
– Что? Нет, нет, я не для камеры. Я же стесняюсь, заикаюсь…
– Ерунда. У тебя прекрасный голос, выразительные глаза. И потом, это будет не студийная съемка, а живое интервью. Ты просто будешь рассказывать о поэзии, читать стихи.
– Не знаю… Это же страшно.
– А ты попробуй. Я обещаю, что если тебе не понравится, мы сразу остановимся.
Я молчу, размышляя. С одной стороны, идея участвовать в фильме кажется безумной. С другой стороны, это же возможность поделиться тем, что мне дорого. И потом, делать это с Женей не так страшно.
– Хорошо, – говорю я неожиданно для себя. – Попробуем.
– Серьезно? – его глаза загораются.
– Серьезно. Но с условием: если я буду выглядеть глупо, ты обещаешь все удалить.
– Обещаю. Хотя уверен, что ты будешь прекрасна.
Опять эта легкость, с которой он говорит комплименты. Я не привыкла к такому и каждый раз смущаюсь.
– Когда ты хочешь снимать?
– А завтра можешь? После института? Я знаю отличное место. Старый двор на Арбате, там особенная атмосфера.
Завтра. Значит, мы увидимся завтра. Сердце радостно подпрыгивает.
– Могу, – киваю я. – А что мне надеть? Как подготовиться?
  
– Ничего особенного. Будь собой. И захвати блокнот со стихами.
Мы допиваем кофе, и я понимаю, что не хочу расставаться. За эти несколько часов я словно ожила, почувствовала себя настоящей. Рядом с Женей я не странная мечтательная девочка, а поэт, творец, интересный собеседник.