Кадры нашей любви

– Проводить тебя? – спрашивает он, когда мы выходим из кафе.
– Не нужно, я на метро доберусь.
– Тогда до завтра.
Мы стоим на тротуаре, и неловкость снова повисает в воздухе. Как прощаться? Пожать руку? Обняться? Я не знаю правил этой игры.
Женя решает за меня. Он наклоняется и целует в щеку. Быстро, по-дружески, но мою щеку жжет еще долго после того, как он исчезает в толпе.
  
Еду домой в метро и смотрю на свое отражение в темном окне. Девушка в стекле улыбается – счастливо, растерянно, влюбленно. Да, влюбленно. Можно не обманывать себя.
Поднимаюсь по лестнице старого дома в центре. Я месяц искала эту квартиру, объездила весь город, пока не нашла именно то, что нужно. Однокомнатная, на четвертом этаже, с огромными окнами, выходящими во двор-колодец. Хозяйка сдавала неохотно. Испугалась, когда узнала, что я поэт. «А вы не будете здесь всяких богемных вечеринок устраивать?» – несколько раз спросила она меня. Я заверила, что богема – это не про меня, я тихая и аккуратная.
И правда, квартира стала моим убежищем. Высокие потолки, паркет, который скрипит в одном месте у окна, старые батареи, которые зимой поют свои песни. В комнате мой письменный стол у окна, заваленный рукописями, стеллаж с книгами и кровать. На стенах – репродукции, которые я покупала на книжных развалах, и моя единственная дорогая покупка – акварель молодого художника с Арбата.
Кухня крошечная, но уютная. Я нашла в антикварной лавке чайник в горошек и расставила на подоконнике банки с травами. Получилось очень по-домашнему, хотя дом этот не мой.
Когда я только въехала, квартира казалась огромной и пустой. Теперь она обжита, пропитана запахом кофе и старых книг, согрета моими привычками и мечтами. Здесь хорошо думается, здесь рождаются стихи.
Захожу в прихожую, и тут же звонит мама из Петербурга:
– Детка, как дела? Что-то голос у тебя какой-то веселый.
– Все хорошо, мам. Просто хорошее настроение.
– Случилось что-то?
– Нет, ничего особенного. Просто хороший день был.
После разговора сижу за столом и пытаюсь писать. Но вместо стихов на бумаге появляется его имя, выведенное разными почерками. "Женя", "Евгений", "Е.В.". Как школьница, честное слово.
Ложусь спать поздно, но засыпаю быстро. И снится мне осенний двор, камера, и я читаю стихи, а он смотрит на меня так, как будто я – самое удивительное, что есть в этом мире.
Просыпаюсь с улыбкой и пониманием: что-то началось. Что-то важное, настоящее, пугающее и прекрасное одновременно. И я готова узнать, куда это меня приведет.
 
Глава 5
 
Утром я просыпаюсь раньше будильника с каким-то странным ощущением, будто мир стал ярче, а воздух слаще. Только потом вспоминаю: сегодня съемка. Сегодня я увижу Женю.
Стою перед открытым шкафом и понимаю, что понятия не имею, что надеть для съемок документального фильма. В конце концов выбираю то, в чем чувствую себя собой – темно-серое платье-свитер, высокие сапоги и свое любимое винтажное пальто. Волосы оставляю распущенными.
В институте весь день не могу сосредоточиться. На семинаре по сценарному мастерству преподаватель разбирает диалоги, а я думаю о том, что буду говорить в кадре. На лекции по истории кино обсуждают неореализм, а я представляю, как буду читать стихи перед камерой.
– Ларина, вы с нами? – окликает меня преподаватель.
– Да, конечно, – краснею я, возвращаясь в реальность.
– Тогда скажите, в чем особенность операторской работы Феллини?
Каким-то чудом выкручиваюсь, отвечаю про субъективную камеру и поэтичность планов. Но мысли все равно где-то далеко.
После пар выхожу из института и сразу же вижу его. Женя стоит у входа с камерой на плече и треногой в руках, разговаривает с каким-то парнем. Увидев меня, улыбается той особенной улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги.
– Готова стать звездой? – спрашивает он, подходя ко мне.
– Готова сбежать, – отвечаю я честно.
– Поздно. Оборудование уже настроено, оператор ждет. Знакомься – это Сережа, мой друг и правая рука.
Парень машет мне рукой:
– Привет! Женька о тебе уже все уши прожужжал.
– Сережа! – одергивает его Женя, и я с интересом отмечаю, как он слегка краснеет.
– Что именно он говорил? – спрашиваю я, чувствуя, как играю в какую-то новую для себя игру.
– Что ты гениальный поэт и что…
– Сереж, может, поедем? – прерывает его Женя. – Света на улице осталось часа два максимум.
Едем на старый Арбат в Сережиной машине. Я сижу на заднем сиденье, слушаю, как они обсуждают технические детали съемки, и пытаюсь унять дрожь в руках. Блокнот со стихами лежит у меня на коленях как талисман.
– Волнуешься? – спрашивает Женя, повернувшись ко мне.
– Ужасно.
– Это нормально. Все волнуются перед камерой. Главное, забыть о ней и просто разговаривать со мной.
– Легко сказать.
– А ты представь, что мы снова в том кафе. Только вместо капучино у тебя в руках блокнот.
Машина останавливается возле старинного дома на Арбате. Женя ведет нас через арку во двор, и я замираю от восторга. Это не двор – это декорация к фильму о старой Москве. Мощеная брусчатка, кованые фонари, желтые листья кленов, засыпавшие скамейки. В углу двора – старинный особняк с облупившейся лепниной, и даже облупленность эта кажется нарочитой, художественной.
– Здесь жил когда-то известный издатель, – рассказывает Женя, пока Сережа устанавливает камеру. – В начале века тут собирались поэты. Говорят, бывал даже Блок.
– Правда?
– Не знаю, – смеется он. – Но красивая легенда, согласись.
Сережа машет нам рукой:
– Готово! Можно начинать.
И вот я стою перед камерой, держу в руках блокнот и понимаю, что забыла, как дышать. Объектив смотрит на меня немигающим глазом, красная лампочка горит.
– Инга, – говорит Женя мягко, – посмотри на меня, а не на камеру.
Перевожу взгляд на него. Он стоит рядом с Сережей, и в его глазах такая поддержка, такое тепло, что дыхание постепенно выравнивается.
– Расскажи, как ты начала писать стихи, – просит он.
– Я… – голос дрожит. – Я не помню, когда начала. Кажется, всегда писала. В детстве складывала рифмы про кота, потом про дождь, потом… Ну а потом поняла, что это не игра, а необходимость.
– Необходимость?
– Ну да. Как дышать. Если долго не пишу, начинаю задыхаться от невысказанности.
Женя кивает, и я вижу, что он понимает. Это придает смелости.
– А что для тебя поэзия? – спрашивает он.
– Поэзия – это… – я задумываюсь, ищу слова. – Это способ поймать мгновение и сделать его вечным. Это попытка сказать то, для чего обычные слова слишком грубы. Это…
Останавливаюсь, боясь показаться пафосной.
– Продолжай, – подбадривает Женя.
– Это единственный язык, на котором можно разговаривать с одиночеством.
Тишина во дворе становится почти осязаемой.
– Прочитай что-нибудь, – просит Женя тихо.
Открываю блокнот, листаю страницы. Вчерашнее стихотворение про осень кажется слишком личным. Нахожу другое. Про этот город, про то, как Москва умеет быть жестокой и нежной одновременно.
– Это называется "Московские дворы", – говорю я и начинаю читать:
"В московских дворах живут привидения -
не страшные, а грустные.
Они помнят, как здесь
танцевали на выпускных,
целовались первый раз,
прощались навсегда.
Привидения сидят на скамейках
и листают прошлое,
как старые фотографии.
А мы проходим мимо,
торопимся в будущее
и не замечаем,
что когда-нибудь
и мы станем привидениями
в чьих-то дворах".
Заканчиваю читать и поднимаю глаза. Женя смотрит на меня так, будто видит впервые. В его взгляде восхищение и удивление.
  
– Это потрясающе, – говорит он. – Совершенно потрясающе.
– Да ладно, – смущаюсь я.
– Нет, серьезно. У тебя особенный дар: ты видишь душу города. А теперь прочитай еще что-нибудь, только более личное.