Казачонок 1860. Том 1 (СИ)
Я специально прошелся по улице — у Костровой лавки двери были прикрыты, но голоса доносились, и, кажется, там кто-то ругался.
— Поздно нынче, Савелий, — сказал я, остановившись. — Лавку разве не закрываешь?
— Закрываю, — отозвался он изнутри, будто с трудом. — Сейчас, Гриня, досыплю сахар — завтра чтоб не бегать.
— Досыпай, — кивнул я и пошел дальше.
Вернувшись, я задержал калитку ладонью и подумал, что на щеколду буду закрывать. Так-то в станице у всех двери в хату и ворота почти всегда открыты. На ночь посажу Проньку — пусть лежит в сенях, а сам сяду под окном. Предчувствие нехорошее.
На закате я уселся под окном, скрывшись за двумя высокими коробами, плетеными из лыка. У нас в деревне в прошлой жизни такие называли пестерь. Они иногда небольшие бывают, а эти — здоровые. Помню, у меня такой был с лямками — по грибы ходить.
Рядом со мной лежал небольшой перекус: два куска пирога да кувшин с квасом. Я сделал глоток и замер. Откуда-то потянуло табаком. Раздался свист — знакомый, похоже, такой сегодня уже слышал.
— Ну, давай заходи на огонек, ублюдок, — сказал я одними губами. — Поговорим по душам.
Внезапно кто-то перегнулся через калитку и откинул щеколду. Во двор, пошатываясь, ввалился невысокий человек. Лунный свет на мгновение упал на его лицо. Это был лавочник Костров. Без шапки, одежда порвана, из разбитой губы сочилась кровь.
Я поднялся с земли. Он сделал шаг в мою сторону, дрожа, протянул какой-то маленький темный предмет.
— Держи… — прохрипел он и тут же рухнул на землю, успев выдохнуть: — От Лещинского… Все знает…
Я рванулся к нему, но в этот момент с улицы в калитку уверенно вошел сам Лещинский и достал из-за пояса револьвер.
— Ну что, казачонок, — тихо сказал он, — похоже, пора заканчивать наши игры.
Глава 15
Баня, пиво и револьвер
Я переводил взгляд с Лещинского на Кострова, растянувшегося на земле, и пытался быстро сообразить, как действовать дальше. В моем сундуке-хранилище уже лежал ключ, который лавочник в последний момент успел мне передать.
Костров дергался, будто воздуха не хватало. Сомнений, что это работа Лещинского, у меня не было. Помощник полицмейстера держал в опущенной руке револьвер. На меня ствол пока не навел, но на выстрел с такой дистанции ему хватило бы пары секунд.
— Так, казачонок, — тихо сказал он, — вот оно что у вас тут творится…
— Тут у нас раненый человек, — ответил я так же спокойно.
Лещинский щурился, разглядывая меня и Кострова.
— Этот торговец, — он кивнул на тело, — замешан в деле о пропаже казенных денег. А ты… — он сделал шаг ближе, — ты, голубчик, похоже, тоже в курсе. И, думается мне, к этому делу причастен. А теперь вот прямо у тебя во дворе свидетели умирают.
Говорил уверенно, без спешки, как человек, который считает, что полностью контролирует ситуацию.
Я понимал, что меня либо попытаются задержать, либо завалят прямо здесь, поэтому все тело было напряжено. В любой момент был готов выхватить револьвер — тот, что за поясом, или второй, из сундука.
— Оружие на землю, казачонок, — бросил он. — И пройдемся до правления. Говорить будем, вопросов к тебе очень много.
Я ухмыльнулся, стараясь не показывать лишних эмоций:
— В станице все допросы только через атамана.
Он не успел ответить. За моей спиной хлопнула дверь хаты, выскочил дед — босой, злой, с кочергой. Аленка — бледная, но решительная. Надеюсь, хоть Машку не разбудили.
Из-за плетня уже виднелись головы соседей: Савелий, Пахом, а Трофим без разговоров двинул на наш двор через открытую калитку. Послышались удаляющиеся шаги — Пронька, как я ему и велел, умчался к атаману Строеву.
Самое простое сейчас — завалить этого напыщенного индюка прямо здесь, и делу конец. Но скрыть такое будет невозможно. А убийство чиновника, да еще и такого уровня… Никто меня от суда не защитит. И все, что я делал до этого момента, пойдет прахом: придется в бега уходить, бросать родных, дом, да и вообще менять планы на жизнь.
Да и с загадкой, доставшейся мне от деда в XXI веке, в таком случае разобраться будет ой как непросто.
Лещинский понял, что момент упущен. Оскалился, напустил на себя важный вид:
— Так. Хорошо. Тогда все сейчас же идем в правление.
— Пойдем, — спокойно сказал я.
— Не спешите, Алена, надо Кострова постараться выходить, плохой он!
Девушка метнулась к лавочнику, Трофим остался ей помогать. Мы вышли из двора, за нами шли соседи. В некоторых домах на улице загорался свет. Станица, несмотря на поздний час, потихоньку приходила в движение.
Гаврила Трофимыч встречал нас уже на пороге, словно стоял тут с самого утра. Лещинский протянул бумаги.
— Здесь предписание, — сказал он, — о проведении розыска казенных средств. Есть основания полагать, что некоторые, — он перевел взгляд на меня, — местные жители причастны…
— Основания извольте? — атаман поднял бровь. — Так ты мне эти основания и покажи, Александр Яковлевич.
Пока Лещинский рассказывал свою историю, я стоял в стороне, возле стола. Увидев карандаш и бумагу, нацарапал короткую записку для атамана: «У Кострова был ключ, сейчас он у меня. Есть какой-то тайник».
Сунул ее Гавриле Трофимычу, когда Лещинский отвернулся к окну. Тот прочитал, не привлекая внимания чиновника, и глаза атамана дернулись.
«Понял. Молчи», — прочитал я по его губам.
А Лещинский пел соловьем:
— … и потому прошу выдать мне этого мальца для допроса. Я обязан проверить его связи с покойным торговцем.
Атаман медленно поднялся.
— В станице порядок такой, — негромко сказал он. — Без моей воли никто никого не может допросить, арестовать. Хотите допросить — допрашивайте при мне.
Лещинский побледнел.
— Это возмутительно, — процедил он. — Я действую по указанию полицмейстера.
— Ну так кто же вам мешает, действуйте, отчеты свои составляйте, — спокойно ответил Гаврила Трофимыч. — А вот про допросы, да тем более обыски, я уже поведал.
Лещинский хотел было взорваться, но, увидев у окна правления толпу с фонарями, сдержался и вышел, громко стукнув дверью.
* * *Два следующих дня прошли как обычно. Напряжение чувствовалось, но чиновник с горизонта пропал. Он все еще был в станице, что-то копал, народ опрашивал.
Я примерно догадывался, что он связан с найденными в схроне деньгами и имеет нездоровый интерес до меня, любимого. По-простому говоря, ему какого-то черта нужно отправить меня на тот свет. И вот это как раз я и не понимал.
Под руководством Мирона мы с Трофимом и Сидором почти закончили веранду возле бани. Каркас стоял, полы настелены. На крыше будет черепица — по остаткам посчитали, как раз хватает закрыть. Сидор, как всегда, работал молча, а Трофим то и дело шутил:
— Гришка, ты когда из бани выбежишь, портки наденешь али так сиганешь в свой пруд? — после каждой своей шутки он ржал громче всех, как конь.
Печник Ефим перебрался в дом. Поднял там такую пыль и грязь, что Аленка только вздыхала, бегая с тряпкой.
— Да когда ж он закончит, Гриша? — жаловалась она тихо. — Спасу нет. Опять глину месит, а стены ведь заново белить придется, пылюки видал сколько?
— Потерпи, — успокаивал я. — Говорит, на три дня работы. Зато печь будет как новая, готовить — одно удовольствие.
В комнатке Машки с Аленкой наконец появились кровати. У Машки — детская, которую эта проныра сразу полюбила. Она совсем освоилась в доме, бегала за дедом по пятам.
— Дедуля, а сделаешь мне куклу? Только красивую?
Дед кряхтел, но в итоге поддался. И вот сидит уже сколько времени, вырезает из липы новую игрушку.
— Сиди смирно, не мешай, — оговаривал он девчушку, когда та под руки лезла. Ворчал-то он ворчал, но глаза смеялись.
— А у нее коса будет? — спрашивала Машка.
— Будет, будет тебе коса. Пойдем, вон у Гришкиной Звездочки хвост отрежем и косу кукле заплетем.