Казачонок 1860. Том 1 (СИ)

— Не, деда. Звездочку жалко.
Я возобновил тренировки. Пробежки теперь устраивал каждый раз по новому маршруту. Взялся за шашку — рука вроде помнит.
Память Гришки мне досталась, но мастером он в свои тринадцать не был. Тут еще работать и работать. Уже понял, что без толкового наставника далеко не уеду. Дед обещал со своим знакомцем поговорить, но тот уехал куда-то — через неделю вернется в Волынскую, точнее на выселки неподалеку.
  
Метал ножи. Теперь это была уже не сборная солянка, а нормальные метательные, сделанные нашим кузнецом по моим эскизам. Вообще это расходник. Знаю по прошлой жизни — теряются часто. Потому особо выделывать их смысла нет. Главное, чтобы у кузнеца из нужного места руки росли.
С новыми ножами по той же цели попадал уже восемь-девять раз из десяти.
За этим занятием меня и застал недавний знакомец Яков из той самой команды пластунов.
— Ловко ты это, — сказал он, постояв немного. — Только кидаешь мудрено. Смотри, вот так попробуй. Видишь? Можно метать с оборотом, а можно без.
Он показал пару движений.
— Оба варианта отрабатывай, — добавил он. — И не останавливайся на ножах, коли время есть. Кидай все, что под рукой: топор, лопату, камень, железяку любую. Нужно, чтобы ты по одному взгляду понимал, что для тебя сейчас может стать оружием. В бою такой навык жизнь спасает.
— Спасибо за совет, Яков. Буду учиться, — коротко ответил я.
— Да вижу, стараешься, — он помолчал. — Костров помер сегодня поутру. В сознание так и не пришел.
«Черт. Значит, надежды выведать подробности про тайник не осталось. Теперь неизвестно, что этот ключ открывает», — пронеслось в голове.
— Жаль, — сказал я вслух.
— Не он первый, не он последний, — хмуро ответил Яков. — Дело-то очень странное.
Я решил не упускать случай:
— Яков, а ты можешь меня поучить? Хочу так же тихо ходить, как вы, и следы читать тоже.
Пластун внимательно посмотрел на меня.
— А тебе на кой, паря?
— Все бывает… Да и расту, служба не за горами, понимать должен. А я, считай, в роду последний, выжить на этой службе надо.
Яков почесал щетину на щеке:
— Ладно, — буркнул он. — Послезавтра на зорьке у ручья будь. Только смотри, не проспи, казачонок.
— Добре, буду, — ответил я с широкой улыбкой.
Радовался по-настоящему. Реальный шанс получить новые, очень нужные мне навыки. В прошлой жизни свои «университеты» в поле и на плацу я уже прошел, но здесь специфика другая. Да и многое в мое время уже успели растерять. А тут все или почти все навыки еще и легализовать потом проще будет. Скажу пластуны научили и всего делов.
Он развернулся и исчез так же бесшумно, как появился.
Перед сном я еще раз достал ключ. Старый, железный, с тремя зубцами и странной насечкой. Где же замок к нему? В самой лавке Кострова? У него в доме?
Но теперь лезть туда себе дороже. Пока Лещинский здесь, даже атаман не решается — мне-то куда вперед паровоза рваться. Я взвесил в руках холодный металл, спрятал ключ обратно в сундук-хранилище и лег.
* * *
Мы с Мироном подшивали доски на веранде, со стороны въезда в станицу послышался стук копыт. Я поднял голову — по улице чинно ехали всадники в серых офицерских шинелях, а с ними пара незнакомых казаков. Я подошел к плетню, проводил их взглядом до станичного правления.
— Важные опять какие-то гуси пожаловали, — коротко бросил Мирон, откладывая молоток.
— Похоже на то, — сказал я, почесав затылок.
«Видать, письмо атамана все-таки дошло до Ставрополя, и в штабе перевесили эту головную боль на других. Наверное, на секретную часть», — подумал я.
Уже через час ко мне прибыл вестовой от атамана. Я переоделся и направился за очередной порцией новостей.
Лицо у Трофимыча было озабоченное, но довольное:
— Ну, Гриша, приехали те, кого мы ждали. Наказной атаман Рудзевич передал это дело, и вот из секретной части штаба пожаловали офицеры. Нам только на руку. А то от этого хлыща проходу нет последние дни, всю душу вынул, стервец, — сплюнул атаман. — Сейчас с Лещинским разбираются, документы его проверяют. У них полномочия посерьезнее, чем у помощника полицмейстера. Этому кренделю теперь не отвертеться.
Я кивнул, но на душе было неспокойно. Чуйка говорила, что от этого однорукого ждать можно чего угодно. Загонят его в угол — выкинуть может любую дичь.
Вечером того же дня Ефим наконец-то закончил с печью в доме, чему все домашние были рады. Особенно светилась Аленка.
Печник заглянул и в баню:
— Баня готова. Просохла печь как надо, можно топить по полной.
Я устроил небольшой праздник, разгрузочный вечер. От постоянной круговерти забот уже умаялся, голову тоже иногда разгружать надо.
Позвал всех, кто помогал: Мирона, Трофима, Проньку, Сидора, Ефима. Ну и дед к нам присоединился. Его только попросил кости долго не греть — возраст все-таки.
Полок и лавки в бане были уже готовы. Пронька натаскал холодной воды в бочку. Баню протопили от души — градусника, как в моей прошлой жизни, тут не имелось, но по ощущениям жар был под сотню.
На веранде стоял стол, а на нем — немудреные закуски. Трофим приволок сушеной соленой рыбки: хорошую связку тарани и четырех каспийских леща, как их сосед обозвал.
— Давно лежали, часу своего дожидались, — с улыбкой прокомментировал он.
Сидор притащил с ледника небольшой бочонок пива и такой же — с квасом, литров по десять каждый. Сам проявил инициативу или работнички сговорились — история умалчивает, но к столу пришлось.
— Холодненькое. У Тимофеевны прямо на леднике стояло. Нынче погуляем, братцы, — разливал по кружкам пенное здоровяк.
Пиво было домашнее, не крепкое — три-четыре градуса, не больше. Из ржаного солода Тимофеевна варит. Но хмель чувствовался.
— Обычно оно мутное, а тут я попросил бабку процедить — гляди, какая красота, — улыбался Сидор.
Я заранее навязал десять веников: восемь дубовых, крепких, и два — из можжевельника. В прошлой жизни иногда такие пользовал, решил и здесь освежить ощущения. С ними только аккуратнее надо — потом как после порки розгами с полока слезешь. Запарил веники в тазу и оставил доходить.
Зашли внутрь. В бане стоял аромат можжевельника и свежего дерева. Дед, присев на нижнюю лавку, с удовольствием вздохнул:
— Вот это благодать… Спасибо, внучек.
Веники распарились как надо: листья не осыпались, ветки гибкие, а запах…
— Ну давай, Сидор, полезай на полок. Как и обещал, — сказал я.
Сначала разогнал над ним пар. Здоровяка пока не пробирало.
— Ну-ка, Трофим, плесни на камни ковшик.
От камней пошел жар, уши в трубочку сворачиваются. Я повторил процедуру и стал, сначала медленно, потом ускоряясь, парить Сидора — с ног, постепенно переходя на спину.
— Хорошо-то, как, — пробормотал в доски здоровяк.
Я прибавил темп. Трофим снова по моей просьбе добавил воды на каменку.
— Кажись, хорош, — выдохнул Сидор. — Припекает уже.
Он поднялся с полока, его слегка повело, но потом как ветром сдуло из парной — только пятки сверкнули. Я тоже вышел на веранду и прыгнул в пруд следом.
— Ну ты зверюга, казачонок, — сказал он, довольно щурясь. — Меня так в жизни не парили. Думал, выдержу, а тут, гляди, чуть не сомлел. Добре, добре, — хлопнул он меня по спине.
— Дай-ка сюда тот, колючий, — попросил Трофим, кивая на можжевеловый веник. — Спину прихватило намедни. Пронька, чаво уши развесил — давай, батю похлопай.
Пронька хорошо прошелся по спине и пояснице отца — видать, насмотрелся, как я дубовыми Сидора парил, и решил повторить то же самое колючими.
— Ох, мать твою… Изверг, полегче!
  
Спина у Трофима теперь была исцарапана, с кровоподтеками. Я по прошлой жизни знал, что после можжевеловых веников такое бывает. Мирон, сидя на полке повыше, лишь ухмылялся. Дед держался, как стойкий оловянный солдатик.
Я вышел на веранду, взял ведро, куда заранее развел хороший кусок соли. Все уселись кто на полок, кто на лавки, и я стал ковшик за ковшиком поддавать.