Моя нелюбимая девочка

В ночь на девятое мая у Сабины поднялась температура и она всю ночь не спала. При этом ни кашля, ни насморка не было – только жар и ломота в теле. Утром на нее больно было смотреть, а ведь мы собирались втроем в Парк 28 гвардейцев— панфиловцев возложить цветы к Вечному огню. Наш дедушка был ветераном и родители, пока он был жив, каждое девятое мая возили нас к нему, а потом в парк. Или наоборот. Сестра хотела показать дочери, как проходит День Победы, но эту миссию взяла на себя я.
  
В этот день в районе парка ни проехать, ни пройти, а внутри яблоку негде упасть. Крепко держу племянницу за руку и веду к Монументу Славы и Вечному огню. Цветы мы предусмотрительно взяли рядом с домом, потому что здесь цены взвинчены до небес. Я хотела взять красные гвоздики, как в детстве, но Нафиса настояла на красных розах, потому что “они красивенькие”. Держит теперь свой букетик с важным видом, а я пытаюсь ей объяснить важность мероприятия и почему здесь так много людей. Сомневаюсь, что в четыре у нее что— то отложиться, но я хотя бы постараюсь.
Положив розы на уже внушительную гору цветов, мы с Нафисой стоим еще немного у черной плиты и смотрим на Вечный огонь.
– А он всегда горит? – спрашивает кнопка.
– Всегда и зимой, и летом, – улыбаюсь, вспомнив, как тот же вопрос задавала маме и папе.
– И когда дождь и снег?
– Ага.
– А почему, если дождь – это вода?
Как же она все— таки напоминает меня же в детстве.
– Потому что это магия вне Хогвартса*, – шучу я.
– Ааа? – косится на меня снизу вверх и до меня доходит, что малая ничего не знает про Гарри Поттера.
– Понимаешь, – сажусь на корточки рядом с Нафисой, – здесь специальная конструкция, которую придумали, чтобы огонь горел всегда, и в дождь, и в снег. Поэтому его называют вечным.
– Значит, это не волшебство? – дует губки она.
– Нууу, в какой— то степени может быть. Чудо, которое придумали умные люди.
– Тогда ладно, – радуется малышка. – А куда мы теперь пойдем?
– Давай еще погуляем, купим мороженку и потом поедем посмотрим, как там наша мама.
– Да! – довольно соглашается она.
Оставив позади Мемориал, идем по аллее в сторону красочного Вознесенского кафедрального собора. Нафиска отпускает руку и бежит вприпрыжку впереди меня – такая живая, непосредственная и смешная.
Над куполом старинной церкви взмыла серая стая, пролетела мимо крестов и колокольни, после чего устремилась вниз, на залитую майским солнцем плитку. Сколько себя помню, они всегда здесь обитали и клянчили еду у отдыхающих.
– Кичик— апа! Смотри, голуби!
– Нафиса, стой! Не беги так!
Но племяшка меня не слушает, а со всех ног летит к птицам, и не рассчитав скорость, врезается в мужчину, который стоял спиной к ней с телефоном в руках. Подлетаю в последнюю секунду и успеваю схватить ее в паре сантиметров от асфальта. Не хватало еще закончить этот день в больнице с сотрясением.
– Нафиса, ты! Ты! – повышаю на нее голос, сев на корточки перед ней. – Я же просила не бежать. Почему ты не убегаешь и не смотришь под ноги! А если бы ты упала?
Она тут же надулась и ручки на груди сложила.
– Кичик— апа, я же нечаянно! – заявила мне малая, будто ничего страшного не произошло.
– Это у вас, похоже, семейное.
Как в замедленное съемке поднимаю голову и приоткрываю рот от удивления. Такого просто не может быть, ведь невозможно войти в одну реку дважды, а уж тем более трижды. Но мы с Асланом умудрились случайно столкнуться в третий раз. Что это за выкрутасы судьбы? Меня и так от одного его вида в дрожь бросает, а тут он во всей красе – в темных джинсах и черной футболке— поло от Ральфа Лорена – поняла по значку. Руки у него невероятно красивые, мускулистые, венами увитые. Наверное, они очень крепко обнимают и нежно ласкают.
– Здравствуйте, Аслан, – стараюсь казаться гордой и невозмутимой.
– Привет, Ирада, – без лишних эмоций здоровается он, но продолжает смотреть. Ну что же ты глядишь на меня так? У меня что— то на лбу написано или рожки неожиданно отрасли? – Неожиданно.
– Да, – встаю рядом с Нафисой и беру ее за руку. – Мы с племяшкой гуляем, пришли цветы возложить.
– Я тоже, – невозмутимо говорит Аслан. – Мой покойный аташка (каз. – дедушка) – был ветераном.
– И мой тоже, – зеркалю его тон, а в душе цунами. – Дошел до Кенигсберга.
– Надо же! – хоть он и восклицает, а на лице ни один мускул не дрогнул. – И мой тоже. Какой фронт?
– Белорусский, пехота.
– А мой в авиации, лётчик. Был ранен.
– И мой тоже.
Встречаемся взглядами, не улыбаемся, ничего не говорим, а просто стоим несколько секунд в полном вакууме. Не знаю, как у него, но я, кажется, перестала реагировать на посторонние шумы, потому что их заглушил сильный стук сердца, несущегося галопом в невиданные дали.
– Кичик— апа, ты обещала мороженое! – требовательно дергает за руку Нафиса. Ей взрослые разговоры неинтересны.
– А? Да— да, я помню. Сейчас куплю.
Я не успеваю ничего ему сказать, но он вдруг опускается на корточки напротив племяшки и улыбается ей так, как никогда не улыбался мне.
– Привет. Я – дядя Аслан, – протягивает ей руку.
– Привет. Я – Нафиса, – она вкладывает в его ладонь свою.
– Хочешь мороженое?
Она довольно кивает.
– А какое? Я тебя угощу, – ну почему я не четырехлетняя девочка сейчас? Я может, тоже хочу, чтобы дядя Аслан купил мне мороженное.
– Шоколадное, – улыбка на маленьком личике расцветает. Нафиса, губу— то закатай обратно – у тебя есть Савва из детского сада.
– Хорошо, – переводит взгляд на меня. – А ты?
Ох неужели?
– Клубничное.
– Окей. Ждите.
Он поднимается на ноги и идет в сторону палаток, где торгуют сладкой ватой, шоколадками и мороженым. Идет так, будто по подиуму вышагивает. Позер? Нет. Просто у него такая мощная энергетика, что любое, даже простое движение воспринимается мной, как нечто. Снова смотрю ему вслед и понимаю, что пропадаю каждый раз, когда он рядом. Я сошла с ума.
– Кичик— апа, а что это за дядя? – хлопая длинными ресницами, спрашивает Нафиса.
– Просто знакомый. А что?
– Красивый. Такой же как На— ри— ман (герой книги “Он.Она.Другая”, будущий отчим Нафисы).
– Ну по поводу Наримана не знаю, а вот Аслан да, хорош чертяка.
– Ааа?
– Не бери в голову, Нафиска, – подмигиваю ей. – Станешь старше, поймешь.
Через пять минут к нам возвращается Аслан, держа в руках два рожка в красочной обертке. Одно, присев, вручает моей кнопке, другое, поднявшись, – мне. Я старалась не касаться его пальцев, но не получилось и вот результат: меня ударило током. Электрический разряд в тысячу вольт прошел через все тело, задев мозг и в очередной раз сердце. Но он этого, конечно, не заметил.
– Нафиса, что надо сказать?
– Рахмет! Открой, пожалуйста, – протягивает упаковку не мне, а ему.
– С удовольствием, – улыбается Аслан и с легкостью выполняет ее просьбу.
А то есть так, да? Четырехлетке мы улыбаемся, помогаем, а мне даже не предлагаем. И не надо, я сама справлюсь.
– Держи, – возвращает ребенку его шоколадный рожок.
– А где твое? – интересуется малышка.
– А я не ем сладкое.
– Почему? – допытывается девочка, пока я молча облизываю свое клубничное.
– Не знаю, – пожимает плечами. – Наверное, я переел его в детстве.
– Его невозможно переесть, – с умным видом заявляет она. – Ведь оно такое вкусное!
Аслан не то коротко смеется, не то усмехается и обратив, наконец, на меня внимание, замечает:
– Очень на тебя похожа.
– Да, так все говорят, – убираю волосы за спину и снова натыкаюсь на его задумчивый взор.
– У тебя здесь, – мужчина указывает указательным пальцем на свои губы, – мороженое.
  
– Да? Где? – прикладываю ладонь ко рту, но видимо не с той стороны, потому что в следующий миг Аслан поднимает руку и подушечкой большого пальца касается левого кончика чувствительных губ и медленно стирает с него сладкий белый след. Наверное, это мой рай, – смотреть в его глаза, искать свое отражение, замирать рядом, не дышать и не слышать весь мир. Зачем он так со мной?