Каролина Кароль (СИ)
— Лу, завтра же…
— Точно, — из его голоса не уходила резкость. Только нарастала. Он сжал переносицу. — Тогда… тогда я напишу тебе ближе к обеду, хорошо?
Каролина снова кивнула. Она вдруг отчетливо почувствовала, что ей надо уйти. Что всем троим Каролям надо о чем-то важном поговорить. Что она тут лишняя. Кивнула куда в между-каролевское пространство.
— Приятно было познакомиться, Мария. Лу, спасибо. И… всего доброго.
Странные они все-таки. Очень странные.
***Леонид перевел взгляд с циферблата часов за окно. Но там он почему-то ничего не видел. Перед глазами все равно стояли цифры времени — часы, минуты. Именно сейчас все должно начаться. Мать настояла, чтобы он не присутствовал. И врач сказал, что сегодня только первый день, начало, и ничего случиться не может. Только начало, больше технический момент. Но ощущение, что именно сейчас происходит самое важное, было отчетливым до тактильности, как будто в спину что-то твердое упирается. Как и вкус беспомощности — на кончике языка. У беспомощности кислый вкус. Не свежий, как у лимона. Другая кислота. Которая разъедает, лишает уверенности. Когда ты раз за разом задаешь себе вопрос, сделал ли ты все, что мог. Ответа нет. Как и уверенности в результате.
За спиной стукнула дверь, Леонид обернулся. Очередной пациент. Точнее, пациентка.
— Добрый день.
Эта из перворазников. Леонид натянул на лицо вежливую улыбку.
— Добрый день. Проходите, присаживайтесь.
— А разве раздеваться не надо?
— Это мы всегда успеем. Давайте сначала поговорим.
Пациентка рассмеялась, устраиваясь на стуле.
— Скажите, а вы, правда, кубинец?
— Че Геварой клянусь.
Еще одно хихиканье.
— Не похожи.
Он слышал это сотни раз. «Вы кубинец? Не похожи». Как же это все достало. Усилием воли вернул на лицо улыбку.
— Знаю. Давайте вернемся к вашим делам. Итак, что беспокоит? Рассказывайте.
В последний раз бросил взгляд на циферблат. Все, теперь точно началось.
***Каро наклонила голову, прислушиваясь. Нет, показалось. Она весь день с самого утра прислушивалась к тому, что происходит за стеной, в соседней квартире. Глупо как-то, но ничего не могла с собой проделать. Прислушивалась, пока завтракала, пока делала разминку, растяжку, не нагружая травмированный сустав. Прислушивалась, сама толком не понимая, зачем. Звукоизоляция в доме прекрасная. За стеной тихо. И Кароль не пишет, хотя обещал.
Он сдержал слово и написал около двенадцати.
Леонид Кароль: У меня сегодня очень плотно. Девять вечера для тебя не слишком поздно?
А для тебя? Ты вообще в девять вечера будешь способен что-то делать? Каролина какое-то время безуспешно боролась с этим вопросом, а потом все же написала:
Каролина Кузьменко: А для тебя? Не многовато работы?
Леонид Кароль: Мне норм. Жду в девять.
Каролина смотрела на это «Жду» и почему-то улыбалась. Почему-то. Все ее общение с Леонидом сопровождает эти «Почему-то».
За стеной послышалась музыка. Не убойно, как в прошлый раз, гораздо тише. Но любимые мотивы Ми угадывались однозначно. Каро встала по привычке пружинисто и поморщилась. Ужасно. Ужасно, что нога ее подводит. И от безделья можно с ума сойти. И сестра Леонида сама приглашал заходить по-соседски.
А вдруг там снова коксовое печенье?
Выпечкой у Каролей не пахло. Но Ми улыбнулась широко и, кажется, искренне.
— Привет! Заходи. Лу предупредил, что у вас с ним сеанс вечером. А меня как раз в это время не будет. Так что молодец, что сейчас зашла. Поболтаем. Или… — она запнулась. — Ты из-за музыки, да? Снова громко?
— Нет. Просто зашла. По-соседски, — Каролина не считала, что в данной ситуации ей нужно объясняться и оправдываться. Но именно это и делала. — Умираю от безделья. А мне ничего нельзя.
— Понимаю, — в этот раз улыбка была сочувствующей. — Лу мне сказал, что у тебя нога травмирована. Но больше ничего. Он про своих пациентов ничего не рассказывает. Врачебная тайна и все такое. Кофе будешь?
— Буду. Только без печенья, — Каро все-таки вздохнула. — А то я и так в нагрузке ограничена пока, а форму держать надо.
— А и нет ничего, — рассмеялась Ми. — Некогда вчера было.
Каро устроилась за столом и задала все-таки очень занимающий ее вопрос.
— А мама ваша где? На работе?
Каро не могла представить, где может работать эта маленькая хрупкая женщина. Ну… В библиотеке, например. Ми замерла с туркой в руке.
— Она… Она некоторое время будет не дома, — выдохнула, словно решаясь. — Мама какое-то время проведет в больнице. Только не говори Лу, что я тебе это сказала.
Собственный интерес и вопрос тут же показались Каро бестактными. Зато теперь, кажется, понятно, какие именно обстоятельства у Леонида. У него больна мать? Или есть еще что-то? И почему он не хочет, чтобы об этом знали?
— Извини, — пробормотала Каро. — Я не знала и…
Ее извинения прервал звонок телефона Ми. И дальнейший разговор тоже встал для Каро в череду удивительных фактов. Мия что-то говорила в трубку про звук, минус, саксофониста, время выступления. В общем, по всему выходило, что…
— Ты певица?! — выпалила Каро, как только Ми завершила разговор.
Та звонко и белозубо рассмеялась, поправляя очередную эластичную повязку на волосах — сегодня сиреневую. Сиреневым был и домашний трикотажный костюм из футболки и шаровар.
— Певица, скажешь тоже. Но работаю ртом, ага.
— А где?
— Да так, небольшой джазовый клуб. Ничего особенного, но публика есть, денег платят. Не все ж Лу тащить, — тут она замолчала, словно спохватившись. — Хочешь прийти послушать?
В джазе Каро не понимала ровным счетом ничего. Кроме того, что чернокожие люди его хорошо умеют. Так что и не удивительно, в целом. Нет, все-таки удивительно.
— Хочу.
— Ну, погоди, программу откатаю — и приглашу. Сейчас сыро пока.
Ми встала, чтобы налить кофе. А Каро думала о том, как люди вообще понимают, что хотят петь. Вот Каро петь даже никогда и не пробовала. Кажется, даже в детстве. Не помнил, по крайней мере. Вот танцевать любила. А петь…
— А как ты научилась петь?
Ми подперла щеку рукой.
— Отец научил. Не только меня — Лу тоже.
— Леонид… То есть, Лу… поет?!
Нет, это не Кароль, это мешок с сюрпризами. Представить Леонида поющим Каро не могла. Ми — легко, а вот его…
— Он этого почему-то стесняется. Но у него и голос неплохой, и слух есть. Мы детстве дуэтом песни орали только так. Лу и на фортепиано умеет. У него, кстати, неплохой дар импровизации. Когда в настроении — может зажечь. Но я тебе этого не говорила!
— Получается, у вас отец — музыкант?
— Мой. Мой отец. Лу он отчим.
— А его отец?!
Каро спохватилась. Бестактно? Так Ми сама сказала, что расскажет. А Мию вопрос не удивил.
— Он умер, когда Лу был совсем маленький.
— Несчастье?
— Да. Утонул. Очень глупо. В шторм полез в море. Тело так и не нашли.
— А Мария? — все-таки спросила Каро.
— Мать Лу. Через четыре года после смерти мужа она снова вышла замуж. За моего отца.
Про мать Ми Каролина спрашивать не стала. Было очевидно, что там тоже невеселая история.
— Твой отец… Он… Он… — как это по нормам политкорректности правильно сказать? — Он чернокожий?
— И мама тоже.
— Она?..
— Умерла. Лихорадка и слабое сердце.
Каро сделал большой глоток горячего кофе. Надо сменить тему — она очень уж грустная. Надо сказать что-то ободряющее. Но с этим у Каро всегда были проблемы. Утешать она не умела. И в тех редких случаях, когда подруги по команде ей на что-то жаловались, она сразу начинала искать варианты исправления ситуации. А жалеть… Жалко у пчелки.
— Наверное, это здорово. Что два человека, которые… ну… которые потеряли близких… смогли снова… — Каро прикусила язык. Кажется, это звучит, будто она осуждает мать Лу и отца Ми за то, что они снова вступили в отношения после вдовства.