Курсантка (СИ)

— Нет. Отец больше испугался, что мне за запрещенку влетит, — отмахнулся Сава. — А когда я его успокоил, посетовал, что вся его седина — исключительно моя заслуга. И еще минут пять ругался, что я у него такой неугомонный. — Он усмехнулся. — Интересно, что отец Яры сказал бы, если б был жив.
— Почему только отец? — подал голос Вениамин. — А мать? Она же девочка.
— А матери все равно, — ответил ему Сава. — Ты как, герой?
  
— Герой? — Вениамин скривился. — Не преступник?
— С чего бы? — не понял Матвей.
Тогда Сава и рассказал, что ему удалось узнать о вчерашнем происшествии.
  
Глава 37
 
Я лежала носом к стене, натянув одеяло до подбородка. Не то что вставать, даже шевелиться не хотелось, хотя чувствовала себя прекрасно. И врач подтвердил, что я цела и здорова, опасение вызывает лишь мое психологическое состояние.
Интересно, они хотели, чтобы после такого стресса я безмятежно крестиком вышивала? А еще никто не говорил, что случилось с ребятами. Я даже не знала, живы ли они. Когда думала об этом, заново переживала те эмоции, что ощущала во время битвы во дворце. И глупую ссору, что случилась перед тем, как мы узнали о прорыве.
На ночь мне сделали укол, но лекарство не подействовало. Я лежала без сна и думала одновременно обо всем и ни о чем. Вспоминала детство и Ларису Васильевну, короткую встречу с матерью, материалы по делу отца, разговор с дедом Матвея. И все происшествия, что случились с тех пор, как я переехала в Санкт-Петербург. Покушения, Кавказ, ведьмы… И вот теперь прорыв.
Все взаимосвязано, я могла в этом поклясться. Но еще слишком много «белых пятен», пустот, что не позволяют увидеть картину целиком.
Похоже, я совершила ошибку, ища врага на стороне. То есть, он есть… Однако интриги он плетет изнутри. Я игнорировала внутренний конфликт — то, что происходит во дворце. Старший сын императора — бастард, наделенный властью. Навряд ли это устраивает императрицу и законного наследника. И почему я не интересовалась дворцовыми сплетнями!
Могущество ведьм может быть разгадкой. Я еще никому не говорила, но… Если одна ведьма смогла закрыть дыру между мирами, то другая… могла ее открыть. Если моя догадка верна, и опора императора — это верные эсперы, то императрица привлекла на свою сторону ведьм.
И тогда вчера мы помешали не прорыву, а перевороту.
Был ли отец причастен к дворцовым интригам? Не уверена. Но какая-то связь есть. Ее не может не быть!
Или моя интуиция нагло врет, скрывая паранойю.
Утром пришел Сава. Я испытала такое облегчение, услышав его голос, что чуть не расплакалась. Потому и не спешила поворачиваться к нему лицом, в кои-то веки позабыв о том, что мои эмоции — не секрет для любого эспера.
— Яра, прости дурака, — забеспокоился Сава. — Я злоупотребляю твоей добротой. Но я стараюсь не ревновать. Честное слово, стараюсь. Яра…
Я сжала зубами уголок подушки, сдерживая слезы. Может, и прав врач. С головой у меня определенно проблемы.
— Яра, я приму твой выбор, — неожиданно тихо произнес Сава. — Если он тебе нравится…
В Саву полетела подушка. И откуда силы взялись! А он не стал ее ловить, отчего-то повернулся спиной к кровати, принимая удар спиной.
— Хочешь, что-нибудь потяжелее дам? — обреченно предложил он. — Не жалей, заслужил.
— Дурак, — сказала я, садясь. — Подушку верни.
Тогда он и протянул мне букет ромашек, перевязанный красной ленточкой.
— Ты в порядке? Не пострадал? — спросила я, принимая цветы.
Сава отрицательно качнул головой и слегка улыбнулся.
— А Матвей? Мишка?
— Матвей ранен, живчик постарался. Но уже все хорошо, его подлатали и лечат от яда. Мишка невредим, он дрался вместе с гвардейцами. Головин тоже ранен, его живчик за ногу укусил.
— Слава Богу, все живы, — выдохнула я.
Сава вернул подушку на место, и я легла, обнимая ромашки. Захотелось спать.
— А дикарь? — спросила я, пересиливая зевоту. — Поймали? Много погибших? Что говорят о прорыве?
— Прорыв… — Сава предпочел отвечать с конца. — Кое-что узнать удалось. В наш госпиталь немногие попали, к ним ночью никого не пускали. Меня тоже в палату определили. Но я-то здоров. К тебе пробраться не удалось, зато к посетителям выбрался. Ну, и разговаривал… с дедом Матвея.
— А твой отец? — забеспокоилась я.
— Все в порядке, — успокоил меня Сава. — Правда, в порядке. Так вот, Петр Андреевич рассказал, что прорыв во дворце устроили ведьмы. Им же подчинялся дикарь.
— Ведьмы из Ковена? — спросила я.
— А я смотрю, ты не удивлена, — заметил Сава. — Тебя Разумовский навещал?
— Нет. Сама догадалась.
— Не из Ковена, дворцовые. Я так понял, что Петр Андреевич все выложил в расстройстве, сильно он за Матвейку переживал. Еще прибежит, может, клятву о неразглашении требовать. Так что я скрывать ничего не буду. А домыслы то его личные или факты…
«Матвея серьезно ранили, — мелькнуло в голове. — Если дед так распереживался, что бдительность потерял…»
— Яра, все в порядке, — повторил Сава. — Правда. Не переживай так.
— Не обращай внимания, — попросила я. — Это со мной не все в порядке. Нервы шалят. Так что там с ведьмами?
Во дворце существовал свой ковен. Неофициальный, но с амбициями. Его называли малым, и Ковен признавал его по двум причинам. Во-первых, малый ковен не нарушал устав. Во-вторых, попробуй, возрази императрице, покровительствующей ведьмам.
Возглавляла малый ковен мать Венечки Головина, княгиня Чеслава Дорофеевна, урожденная панна Дворжакова. Ведьм во дворце… хватало. По словам Петра Андреевича, с тех пор как император приблизил старшего сына-бастарда, императрица отбирала в свиту исключительно ведьм, за редким исключением. То есть, заговор против императора готовился давно.
И эспера нашли давно. Ведьмы забрали его ребенком и скрывали от проверяющих.
— Вроде молодой он совсем, примерно нашего возраста, — сказал Сава. — Его живчики сожрали при задержании.
Меня зазнобило. Вновь вспомнилось, как ощущается смерть.
Сава отобрал ромашки, бросил букет на прикроватную тумбочку, а меня сгреб в охапку вместе с одеялом. И баюкал на руках, пока я не задышала ровно и спокойно.
— Причина… в престолонаследии? — спросила я. — Неужели император хочет признать Разумовского и оставить ему трон?
— Не знаю, — ответил Сава. — И не хотелось бы узнавать. Непонятно, что теперь будет.
— Допрашивать придут, — напророчила я. — Всех нас. Веньку жалко. Если мать обвинят в госизмене…
— Переживет, — пробурчал Сава. — Она не Головина по крови. А он эспер. И повезло дураку, он весь вечер был на глазах, к прорыву не причастен. И пострадал, защищая людей.
— И ромашки, — добавила я.
— Что… ромашки?
— Жалко. Мне редко дарят цветы. Надо бы их в воду поставить.
— Прости, Яра, но дарить цветы Ярику я не могу, — с чувством произнес Сава. — Он же первый меня ими по морде отхлещет.
Я улыбнулась, ощущая, как внутри разливается тепло. Сава — мое лучшее лекарство.
— Может, поспишь? — предложил он. — Я чувствую, тебе хочется. А я пока ребят навещу, если пустят. Потом вернусь, тебе расскажу.
Я закрыла глаза, соглашаясь. А когда открыла их вновь, в палате никого не было. Ромашки стояли в вазе, на тумбочке.
Скучать в одиночестве не пришлось. Едва привела себя в порядок, как в палате появился Александр Иванович.
— Проснулась? — обрадовался он. — Отлично. Я за тобой.
— Куда меня переводят? — спросила я. — В тюремную больницу?
— Тьфу на тебя! — с чувством произнес он. — Домой забираю. Отлежишься у меня, тебе не привыкать.
Вот уж точно…
— А Сава? Матвей?
  
— У Савы, слава Богу, отец с матерью. Есть, кому позаботиться. Матвей тут полежит несколько дней. У живчиков яд забористый. Михаила мать забрала.
— А Головин?
— В одной палате с Матвеем отдыхает. Хочешь, навестим их перед уходом? Сава к тебе приходил, но ты спала. Он не стал будить.