Осатаневшие

– Не соглашусь.
– Почему?
– Просто не соглашусь, и все.
– Ты должна что-то сделать. Я тебе помогу.
До этого Куинн избегала смотреть мне в глаза, но теперь посмотрела.
– Кори, я годами ношу в себе вину. Она похожа на боль, на разъедающую изнутри кислоту. Каждый раз, когда Вик это делает, мне хочется покончить с собой. Мне нужно это сделать. Сдать его полиции и застрелиться. Но я слишком боюсь действовать. Наверное, потому, что знаю: там меня ждет нечто похуже, чем все прижизненные муки, чем все, что он способен со мной сделать.
  
– Куинн…
– Дай договорить. Знаю, что ты думаешь. Я трусиха, которая позволяет убивать и истязать невинных молодых девушек. Я чудовище.
– Нет, ты…
– Дай договорить, я сказала. Я бы чертовски хотела как-то на все это повлиять. Но не могу. Остается только жить в этом кошмаре.
Какое-то время мы смотрели друг на друга.
– Теперь можешь говорить, – сказала она.
– Ты же знаешь, я не могу это так оставить. Я должен рассказать полиции все, что знаю. Нельзя допустить, чтобы это случилось еще с одной девушкой. Обещаю, с тобой все будет в порядке.
– Ты не можешь этого обещать.
– Могу. – Но Куинн, конечно, была права. Я не мог ничего обещать. Десять ужасных убийств за пять лет, не считая нераскрытых, – с таким «багажом» присяжные влегкую могут решить, что она была сообщницей. Я не хотел отправлять Куинн в тюрьму, но и новых смертей молодых девушек не желал. Я не мог просто сидеть сложа руки.
– Ты хочешь меня сдать? – тихо спросила она.
– Нет. Я сдам Вика.
– Я не могу тебя остановить.
– Тебе и не надо, – сказал я.
– Я заслуживаю того, что со мной случится.
– С тобой все будет хорошо. Ты никого не убивала. Мы вызовем копов, Вика заберут, и ты досконально объяснишь, что произошло. Возможно, будет плохо, но не хуже, чем сейчас.
– Хуже. Гораздо хуже.
– А вот тут ты ошибаешься, – сказал я.
– Нет. Но это неважно. Я бы никогда, ни за что не попросила тебя нести мой крест. Делай то, что должен. Я просто прошу тебя об одном одолжении. Умоляю.
– О чем?
– Дай мне пару дней. Два дня. Мне надо кое-что обдумать. Вик сейчас в ремиссии. Опасность никому не грозит. Даже мне. Так будет несколько недель, а я прошу всего два дня. И потом мы вместе пойдем в полицию.
– А что, если ты передумаешь? – спросил я.
Куинн пожала плечами.
– Какая разница? Вот если ты передумаешь, это будет что-то значить.
– Ладно. Два дня.
– Спасибо. Ты настоящий друг. – Она протянула мне свой сэндвич. – Держи. Кусок в горло не лезет.
* * *
Мы вернулись в офис. Меня, как обычно, завалили сверхсрочными задачами, но все наши таблицы казались мне почему-то таким пустяком. А вот то, что муж Куинн – психопат, садист и убийца…
Нет, сохранить это в тайне решительно невозможно. Если обнаружится одиннадцатый труп из-за моего бездействия – я не смогу с этим смириться.
Не ошибся ли я, дав Куинн эти два дня? Не аукнется ли потом?
Да нет, вряд ли. Убийство в любом случае уже произошло. Да и можно сказать, что я не сразу ей поверил. Кто ж побежит к федералам заявлять на потенциально невиновного. Ну или скажу, что испугался. За то, что я выждал пару дней, прежде чем рассказать все, что знаю, соучастие не пришьют.
Куинн заслужила время на обдумывание. На то, чтобы уложить все в голове. Интересно, пришли бы ко мне такие мысли, не будь я вроде как влюблен? Скорее всего, нет. Но я действительно влюбился и хотел, чтобы Куинн выбралась из этого кошмара как можно более невредимой.
Слово «влюбился» царапнуло. Оно звучало странно.
Похоже, я был одержим идеей спасти ее, кинувшись головой в омут. Не знаю уж, шовинизм это или комплекс рыцаря. Я мог бы стать для Куинн рыцарем в сияющих доспехах. Это вам не приложения для знакомств, это реальное спасение из ада на земле.
Конечно, из-за моего решения она вполне могла отъехать в тюрьму. Куинн была замешана во многих убийствах. Да, она боялась за свою жизнь, но, когда твой муж совершает минимум десяток зверских убийств, а ты молчишь… это нехорошо. Суди я объективно – наверное, сказал бы, что за решеткой Куинн самое место.
Но я судил далеко не объективно. Наоборот, думал, как бы нам избежать всего этого дерьма.
Вот бы Вик сдох. Если он умрет, можно будет не бояться, что он убьет кого-то еще. Куинн не придется никому каяться в содеянном. Семьи жертв не получат того, о чем так страстно мечтают, но по крайней мере больше не будет трупов на лужайках.
А смог бы я и правда его убить?
С моральной точки зрения это казалось вполне логичным. Этот никчемный кусок дерьма не заслуживал ничего, кроме осуждения. Без него мир стал бы лучше. Я бы не терзался по ночам, размышляя о том, что посягнул на драгоценную человеческую жизнь.
Но справлюсь ли я с воспоминаниями о том, как кровь Вика течет по моим рукам? Со зрелищем чьей-то смерти? Это может вызвать тревогу, у меня может наступить тяжелый период в жизни, но пожертвовать психическим здоровьем ради такого, наверное, сто́ит.
А получится ли избежать наказания?
Куинн не станет меня закладывать. Она будет первой подозреваемой – жена всегда первая подозреваемая, – но на самом деле ее руки будут чисты. А если меня допросят, скажу: «Я рад, что этот ублюдок, третирующий жену, умер, и хотел бы пожать руку тому, кто это сделал».
Допустим, меня все-таки поймают. Тело Вика обнаружат в неглубокой могиле, найдут мою ДНК. Я скажу правду. Я хотел избавить мир от серийного убийцы так, чтобы не пострадала его невинная жена. Очевидно, это все еще технически незаконно, но ведь с Толедским Трупоедом будет покончено. Разве это не сделает из меня героя? Общество решит, что меня не в тюрьму посадить, а к награде представить надо.
Но получится ли у меня?
Вик тот еще амбал. Он играючи убил многих людей – хотя, возможно, некоторые девушки сопротивлялись. Но я-то не собираюсь к нему вламываться и орать: «Готовься к смерти!» Я буду сама любезность. Проявлю дружелюбие и застану врасплох.
Я не мог поверить, что всерьез рассматриваю возможность убить мужа Куинн.
Не мог поверить, что даже не отговариваю себя.
Это хоть и было абсолютное безумие, но казалось таким правильным и логичным.
Я решил переспать с этой мыслью. Вот если проснусь утром и по-прежнему буду считать это хорошей идеей – начну разрабатывать план.
В ту ночь я спал сном младенца. И да – проснувшись, все еще хотел убить его.
Куинн почти не говорила о Вике на обедах, но я знал, что по понедельникам у него выходной. Он сидит дома, иногда занимаясь бытовыми делами, иногда просто отдыхая и смотря телевизор. Сегодня пятница. Пожалуй, понедельник – идеальный день, чтобы нанести ему неожиданный визит.
* * *
– Что ты чувствуешь? – спросил я Куинн, когда мы сели в ее машину пообедать. Не то чтобы мы каждый день обедали где-то вне офиса, но я хотел поговорить с ней в отсутствие коллег.
Она пожала плечами.
– Не знаю. Гора с плеч не свалилась, если ты об этом.
– Тебе нужно больше времени?
– Мы договорились на два дня.
– Верно. Но вот что: я хочу, чтобы ты пообещала, поклялась. Едва Вик начнет тебя пугать, дай мне знать, не дожидайся колотушек. Но пока ты знаешь, что он не опасен, – я буду ждать.
Куинн, похоже, готова была разрыдаться, но взяла себя в руки.
– Спасибо, Кори. Это очень много для меня значит.
Больше мы к этой теме не возвращались. Надо сказать, свой большой буррито она съела тогда почти полностью.
Я не стал посвящать ее в свои планы – не знал, как отреагирует. Наверное, попытается отговорить, мол, опасно. А может, Куинн все еще его любит и в глубине души не хочет, чтобы он пострадал. Или будет навязываться в помощницы – а этого мне совсем не надо.
  
Если совсем уж честно, смолчал я в основном затем, чтобы иметь возможность отступить. Если я поднимусь на их крыльцо и у меня вдруг сдадут нервы, пусть будет вариант сбежать, вернуться в машину. И не говорить Куинн, что я передумал.