Непристойные уроки любви

Она машинально перевела взгляд к основанию платформы. И хотя все смотрели на лошадь, которая неслась уже совсем далеко, нашлись те, кто заметил мертвое тело.
Пока рано, сказала себе Лайла. Пока ехать нельзя. Еще ничего не закончилось. Сначала все глядели на лошадь, а теперь сосредоточились на том, что происходит у ступенек. По толпе побежал шепот, люди вытягивали головы, чтобы посмотреть на новое развлечение. А Роджер уже успел раствориться в толчее.
  
Волна шепотков наконец дошла и до Лайлы. Похоже, один из висельников умер от страха, а может быть, от копыт сбежавшей лошади, но скорее от страха, – говорили люди.
– Он совсем на меня не похож, – раздалось сзади, над самым ухом Лайлы; в голосе звучали философское спокойствие и горечь одновременно.
Из горла Лайлы рвался истерический всхлип. Ей отчаянно хотелось уехать. Но пока никто не расходился, и уезжать сейчас будет преждевременным – это может вызвать подозрения. Придется дождаться конца казней… от этой мысли на нее накатила слабость. Она желала одного – убраться отсюда поскорее.
И тут сквозь мельтешение людей она увидела Джонатана. В суматохе она совсем про него забыла. Он смотрел, как вешают двух оставшихся бедолаг, а третьего, мертвого, оттаскивают к другим телам. Его глаза были прищурены.
Сердце бешено забилось.
Стоило ей подумать, что нужно убираться отсюда сейчас же, что они и так уже слишком задержались, как Джонатан повернулся к ней.
Он знал.
– Поехали, милые, – сказала Лайла лошадям. Кому какое дело, в конце-то концов. – Нам пора.
Она заставила себя не глядеть больше на Джонатана.
Он знал.
Он знал о подмене.
После повешения каждой тройки кто-то из публики снимался с места, то ли не выдержав, то ли желая сделать передышку, то ли просто ища местечко поудобнее. По плану Лайла и Тристрам должны были покинуть площадь только после того, как казнят последнюю тройку. Но времени не оставалось. Нельзя было терять ни секунды.
Джонатан знал.
Казалось, прошло несколько часов, прежде чем она сумела развернуть коляску и выбраться из толчеи. Удалось это лишь потому, что зеваки старались убраться с пути двух громадных лошадей, таранящих ряды. Правда, убирались они с громкими криками и проклятиями в адрес возницы. Некоторые вопили, чтобы она не трусила и досмотрела все до конца. Другие советовали протошниться от души и уже ни о чем не волноваться. Такого количества оскорблений Лайла не слышала за всю свою жизнь. В основном ее поносили за то, что она злодейски закрывает людям вид своими жеребцами или заставляет покидать с трудом завоеванные места.
Наконец она выбралась из кипящего моря тел.
Первое, что она сделала, покинув толпу… нет, не дала беспокойным лошадкам волю и не помчалась к Вестминстеру, где должны были начаться бега. Она остановила лошадей, перегнулась через борт коляски и основательно протошнилась.
– Прошу прощения, – сказала она Сунилу, утирая губы тыльной стороной руки. – У меня накопилось за последний час или около того.
За спиной у нее раздались звуки жутких рвотных позывов и громовой всплеск жидкой массы, падающей на булыжники, – все это только что издавала она сама.
– У меня копилось почти неделю, – утирая губы тыльной стороной руки, сказал Сунил.
Лайла невольно рассмеялась. Оглянуться она не рискнула. В маске, с низко надвинутой шляпой – там, она знала, был вылитый Роджер Мэнсон.
Она дала лошадям волю, и те полетели стрелой.
 Глава 36 
На другой стороне Вестминстерского моста уже начинались бега, и разумеется, едва Лайла подъехала, ее соперник, племенник лорда Херрингфорда Горацио Таппхорн, приподнял шляпу, самым беззастенчивым образом усмехнулся и погнал своих лошадей. Лайла вздохнула, пробормотала: «Желторотый!» – и гораздо спокойнее взяла старт.
– По крайней мере ясно, что это точно родственник лорда Херрингфорда, – сказала она, ни к кому не обращаясь.
Несколько недель Лайла твердила, что это просто слухи, что, разумеется, участвовать она не будет. Забавное дело – хотя она говорила совершенно серьезно, никто ей не верил. И вот пожалуйста.
Удивительно, но при всей тяжести ситуации Лайла ощущала толику азарта. В Брайтонских бегах женщины не участвовали никогда – не потому, что были к этому неспособны, а потому что это считалось легкомысленным и могло вызвать скандал.
Ровной, небыстрой рысью Лайла добралась до места первой перемены лошадей в Кройдоне. Ее противника Таппхорна нигде не было видно. Он явно воспользовался шансом погнать лошадей так быстро, как только возможно. Но Лайла, хотя и была новичком на бегах, не была новичком в деле управления коляской. Надо признать, что лошади Тристрама были лучше тех, к каким она привыкла, да и сама она умела себя сдерживать.
Кеннет снабдил ее четкими инструкциями. Он был счастлив, услышав, что Лайла все-таки будет участвовать в бегах. «Я знал, что в тебе есть эта искра, – сказал он, когда Лайла сообщила – это было вчера, – о своем решении. Она попросила совета, и он охотно его дал.
– Но обещай мне, что ты победишь, – сказал он. – Ты ведь знаешь, мне нечего терять, кроме моей репутации, а я ставлю на тебя!
Мучаясь угрызениями совести, Лайла ответила, что приложит все усилия, – зная, что главным ее приоритетом будет не победа, но безопасность Сунила.
Между Кройдоном и следующей переменой лошадей в Хорли Лайла несколько раз успела заметить коляску Таппхорна. Ближе к Хорли он, как и следовало ожидать, уже еле тащился. Лайла обогнала его и до самого Хорли ехала впереди.
Она с некоторым раздражением отметила, что усмехался не только Таппхорн. Она обогнала нескольких мужчин, которые из своих колясок окинули ее взглядом с головы до ног, а некоторые даже наводили на нее лорнеты.
– Как похорошела дорога от Лондона до Брайтона, аяине знал! – крикнул один молодой парень.
– Божечки! – завопил другой. – Нимфа, возьми меня к себе в коляску, ну пожалуйста!
Как всегда, насмешки заставили Лайлу держаться прямее, изящнее, почти с аристократической грацией. Она ничего не могла с собой поделать. Кеннет был прав. Участие в бегах (пусть даже истинной целью было вывезти Сунила из города) возбуждало, но это было не все. Возбуждала возможность показать язык общественным приличиям. С этим желанием Лайла тоже ничего не могла поделать.
После Хорли все повторилось. Таппхорн – плотно сложенный крепыш с кучей прыщей и брылями, как у дядюшки, – вновь пустил лошадей во весь опор и опережал Лайлу по меньшей мере половину пути до Кукфилда. Но потом она снова его обогнала. В самом деле, если этот парень не желает усваивать урок, то после Кукфилда, на полпути до Марин Пэрейд вблизи Брайтона, победа окажется у нее в руках.
Если не считать одной мелочи: Лайла не могла делать все, что ей заблагорассудится. Она должна была думать о Суниле, ане о проклятых бегах.
В Кукфилде была последняя перемена лошадей – там должна была ждать Мэйзи, которую привезет грум Тристрама. Сам Тристрам, организовав вместе с Гектором переполох с пистолетными выстрелами, якобы взбесившейся лошадью и мертвым телом, наверняка покинул площадь раньше Лайлы и, не задерживаясь у моста, поехал в Кукфилд. Вместе с Гектором и Роджером Мэнсоном он тоже должен был ждать там Лайлу.
– Сунил, я полагаю, ты сможешь быстро поменяться местами с Роджером, пока нам будут менять лошадей? – крикнула она, обернувшись.
– А, чтобы вы заполучили Роджера Мэнсона обратно и закончили состязание? – Судя по голосу Сунила, он ухмылялся.
Что ж, по крайней мере на ухмылку силы у него оставались. Лайла успела взглянуть на него пару раз – вид у ласкара был бледный и изможденный.
  
– Было бы малодушно с моей стороны даже не попытаться выиграть.
– Сунил хохотнул, Лайла хохотнула тоже. Несколько мгновении спустя оба хохотали так, что коляске грозило перевернуться. По лицу Лайлы струились слезы, и все, что она могла сделать в этой ситуации, – держать глаза открытыми.