Вкус твоих ран (ЛП)

  
Виктория Альварес
 
Вкус твоих ран
 
После «Твоего имени после дождя» и «Против силы ветра» представляем вашему вниманию последнюю часть великолепной саги Виктории Альварес, где вновь объединяются интрига и приключения.
  
Пролог
 
Старожилы говорили, что это самая холодная зима в Оксфорде за последние полвека. Пруд Ботанического сада замерз еще в прошлом месяце и рыбки оказались в ледяной ловушке. Толстая, словно пряжа, окаменевшая паутина свисала с решетки сада. Сосульки облепили шпили колледжей, делая колокольни похожими на ледяные коконы, что превращало звук колоколов в поминальный звон, от которого сжимались сердца.
  
Казалось, смерть накрыла город, словно покрывалом, включая территории, которые принадлежали ей самой. На маленьком кладбище Сент-Джайлс царило мрачное безмолвие, но даже столь безрадостная атмосфера не могла отменить визит двух человек, пришедших сюда, взявшись за руки.
Вот уже четыре с половиной года приходили они каждую неделю. Поначалу только мужчина приходил на своих двоих, неся девочку на руках, но затем уже она сама проходила небольшое расстояние, отделявшее кладбище от их дома. Этим утром на обоих были тяжелые черные пальто, светлые волосы девочки покрывала голубая шляпка. Шарфик в тон был намотан на шею так, что виднелись только глаза.
Глаза эти были прекрасны: темно-серые, словно зимнее небо над их головами. В данный момент взгляд был сосредоточен на ботиночках, в которых малышка подпрыгивала, что-то бормоча себе под нос: сначала на одной ноге, потом на двух, затем на другой ноге… пока вдруг, подняв голову, не увидела, что они остановились у покрытой плющом стены, окружающей кладбище — оазис стекла и камня на севере Оксфорда. Малышка взглянула на отца, тот кивнул головой, и они вместе вошли на погост, не говоря ни слова.
Кроме них на кладбище больше никого не было. От ворот к дверям церкви вела дорожка, окаймленная двумя рядами кипарисов. Их замерзшие листья казались почти белыми. Меж плит дорожки тоже был лед и проросшие в трещинах сорняки хрустели под ногами. Девочка прижалась лицом к облаченной в перчатку руке отца:
— А она точно и сегодня ждет нас? Она не ушла к другим девочкам?
— Она никогда такого не сделает, — тихо ответил он. — Она никого не сможет полюбить так, как тебя. До сих пор она ни разу не пропустила встречу с нами, даже не смотря на холод.
Казалось, девочка не совсем ему поверила. Ее личико оставалось напряженным, пока они не оставили позади кипарисовую аллею и не ступили на похрустывающую траву, остановившись перед простым надгробием недалеко от церкви. Малышка словно испытала облегчение, увидев его на прежнем месте, и отпустила руку отца, чтобы присесть на корточки возле могилы. Из-за проливных дождей минувшей осени надгробие обросло лишайником. Короста покрыла выгравированные буквы, сделав их похожими на глазурованную надпись на сером торте.
— «Пос… посвя…» — попыталась прочитать девочка, но слова были слишком сложны для малышки.
— «Посвящается памяти Эйлиш Сандерс», — прочитал за нее отец. — «Умерла 2-го июля 1905 года в возрасте двадцати лет».
— Тетя Лили не хочет учить меня цифрам, — сказала малышка. — Говорит, что сначала я должна освоить буквы. Но я уже хочу научиться читать все, чтобы знать, что написано на этих камнях, — она показала пальчиком на надгробие. — Что написано там, внизу?
— «Потерять ее — это словно потерять замковый камень»[1], — послушно прочел мужчина. Несколько минут они хранили молчание. Над их головами, задевая крыльями кроны кипарисов, пролетели грачи. Девочка проследила за ними взглядом, пока они не скрылись за церковной колокольней. Повернувшись снова к отцу, она увидела, что тот возлагает на могилу цветы. Это были хризантемы, такие белые, что почти сливались с покрытой инеем травой. Мужчина купил их по дороге на кладбище, но по какой-то непонятной причине дочке цветы не понравились.
— А ты уверен, что маме нравятся такие цветы? — спросила она.
— Полагаю, что да, — немного поколебавшись ответил отец. — Я никогда их ей не дарил, пока она была жива, но ей нравились любые цветы, поэтому думаю, что…
— Я считаю, она предпочла бы что-то поярче, — заверила его девочка. — Когда она приехала в этот город жить с тобой, ты никогда не покупал ей белые цветы. Они напоминали ей те, которые она оставила на могиле бабушки перед отъездом с острова, и это делало ее грустной.
Тут, видимо, в золотистую головку пришла какая-то идея, что заставило девочку вскочить так быстро, что она чуть не поскользнулась на ледяной корке. Она схватила отца за руку и потянула его за собой к дорожке, не обращая внимание на то, как он вдруг напрягся, услышав ее слова.
— Почему бы нам не купить ей букет роз? Разве они не придутся ей больше по вкусу?
— Погоди минутку, — ответил мужчина, отпуская ее ручку. — Я никогда не рассказывал тебе про похороны твоей бабушки. Кто рассказал тебе про белые цветы?
Тон его голоса так удивил малышку, что она остановилась и посмотрела на него так, будто отец интересовался откуда она знает, что ее шарфик голубого цвета.
— Никто мне не рассказывал, я просто помню это. Как и все, что связано с мамой.
От этих слов, сказанных самым что ни на есть невинным тоном, мужчина оцепенел. «Мама похоронена здесь вот уже четыре года», — должен был сказать он. — «Твоя мама умерла одновременно с твоим рождением. Невозможно, чтобы ты помнила что-то подобное!»
В течение нескольких мгновений отец и дочь молча смотрели друг на друга, стоя посреди пустынной дороги, пока девочка в нетерпении снова не схватила отца за руку.
— Папа, очень холодно. Пойдем лучше выпьем горячего шоколада, прежде чем пойдем домой.
Мужчине оставалось лишь машинально кивнуть и позволить себе увлечься радостным лопотанием девочки, чтобы не думать о том, что только что услышал… так как слишком хорошо знал о причинах, он понял это лишь только новорожденная дочь впервые распахнула глаза. Четыре с половиной года — слишком маленький срок для того, чтобы привыкнуть к живущей внутри него боли. Раньше он думал, что ничто не может причинить ему еще большие страдания, чем утрата второй половинки. К несчастью, он ошибался: ежедневно видеть ее, заключенной в ином теле, оказалось гораздо хуже.
———
[1] Замкомвый камень (иногда просто замомк) — клинообразный или пирамидальный элемент кладки в вершине свода или арки. Это камень, который укладывается последним, после чего каменный свод может нести нагрузку.
ЧАСТЬ 1
Встречи и расставания
  
Глава 1
 
До Рождества 1909 года оставалось три дня, и туман завладел Парижем так, словно хотел навсегда оставить город в своих объятиях. Вдали от переполненных людьми бутиков торговых кварталов и наводненных светом элегантных бульваров, остров Сен-Луи[1] возвышался над водами Сены, словно уставшее сопротивляться течению чудовище. Поднимавшаяся с поверхности воды дымка размывала контуры домов и превращала собор в темную бесформенную массу. Разглядеть можно было лишь стремящиеся к небу каменные шпили. «Так близко и, в то же время, так далеко,» — размышлял Константин, стоя у окна апартаментов, которые всегда снимал, бывая в городе. Последний час он едва шевелился, и если бы кто-то из соседей его увидел, то решил бы, что это очередная горгулья. — «Меня никогда не перестанут удивлять усилия людей, пытающихся приблизиться к сверхъестественному. Кто-то должен объяснить им, что от таких вещей надо бежать без оглядки.»
  
Пивные острова уже закрыли свои двери и улицы практически опустели. Внезапно внимание юноши привлекло движение у подножия здания — какой-то экипаж только что въехал на остров по металлическому мостику, соединяющему Сен-Луи с Сите[2] и, повернув направо, остановился прямо перед его домом. Константин моментально узнал руку, принявшую помощь открывшего двери экипажа кучера, и силуэт, завернутый в серебристый мех.