Измена. На острие боли (СИ)
Измена. На острие боли
Виктория Снежинская
ГЛАВА 1
Оксана Время: 15 лет назад, 30 декабря
Счастье пахнет мандаринами и его одеколоном.
Я поняла это в тот вечер, когда лежала на его плече и слушала, как за окном хрустит первый настоящий снег. Москва укутывалась в белое, а я — в его руки, и мне казалось, что так будет всегда. Вечно. Что мы заслужили эту тишину, это тепло, этот дом.
— О чём думаешь? — спросил Саша, и его голос прошёлся по моему позвоночнику тёплой волной.
— О том, что боюсь.
— Чего?
— Что это неправда. Что проснусь — а тебя нет.
Он приподнялся на локте. Посмотрел сверху вниз — тёмно-серые глаза, густые брови, ямочка на подбородке, в которую я влюбилась раньше, чем в него самого. Когда он смотрел так — я забывала дышать. Каждый раз. Как в первый.
— Воробей, — сказал тихо. — Я никуда не денусь. Слышишь? Ты от меня теперь не избавишься.
Он положил ладонь на мой живот. Пятый месяц. Там, под кожей, под рёбрами, под моим сердцем — бился ещё один. Маленький. Наш. Алёша. Мы выбрали имя неделю назад, спорили до хрипоты — он хотел Дмитрий, в честь отца, я хотела Алексей, просто потому что красиво — и он сдался. Он всегда сдавался мне в мелочах. В важном — никогда.
— Толкается, — прошептала я.
Саша замер. Прижал ладонь сильнее — осторожно, бережно. Его лицо изменилось. Стало мягким, открытым, почти детским. Таким я видела его только наедине. На работе он был другим: жёстким, с голосом, от которого подчинённые втягивали головы в плечи. Но здесь, дома, со мной — он становился просто Сашей.
— Привет, мелкий, — сказал он животу. — Это папа. Узнаёшь?
Я засмеялась:
— Он ещё не умеет отвечать.
— Умеет. Вот, снова. Это он говорит «привет».
— Или «отстань, я сплю».
— Нет. Точно «привет». Я знаю своего сына.
Своего сына.
Эти слова прошли сквозь меня разрядом. Не боль — свет. Такой яркий, что защипало глаза.
Я выросла в детском доме. Серов, Свердловская область, дом номер три. Железные кровати в ряд, запах хлорки и пригоревшей каши, одно яблоко на троих, очередь в душ по вторникам. Я не знала, что такое семья. Не знала, как это — когда тебя ждут. Когда твоё лицо — первое, что кто-то хочет увидеть утром.
Нина Сергеевна, воспитательница, говорила мне: «Ты умная, Оксанка. Учись. Вылезешь». Я училась. Вылезла. Красный диплом психфака, работа в кофейне между парами, комната в коммуналке, сто рублей до зарплаты — но я была в Москве. Я справилась.
А потом появился он.
Александр Дмитриевич Воронов. Владелец строительного холдинга, человек с обложек Forbes, мужчина, на которого оборачивались на улицах. Он мог выбрать любую — моделей, актрис, дочерей министров. А выбрал меня. Сироту. Девочку из кофейни, которая рисовала смешные рожицы на его стаканчике.
Месяц он приходил каждое утро. Молча брал кофе. Молча смотрел. Я думала — показалось. Такие, как он, не смотрят на таких, как я.
А потом он сказал:
— Вы каждый раз рисуете что-то новое. Сегодня — кот. Вчера — ракета. Это система или хаос?
— Зависит от вашего лица с утра.
— И какое у меня лицо сегодня?
— Котовое. Сонное и немного надменное.
Он рассмеялся. Я влюбилась в этот смех раньше, чем поняла, что происходит.
Через год — свадьба. Скромная, как я хотела. В саду, с ромашками. Его мать сидела с лицом, будто жевала лимон. Но мне было всё равно. Я смотрела только на него.
И вот теперь — наша квартира, наша ёлка, наш сын под сердцем. Как будто сказка. Как будто не со мной.
Тридцатое декабря. До Нового года — сутки с хвостиком.
Ёлка стояла в углу гостиной — огромная, под потолок, пахнущая хвоей и детством, которого у меня не было. Саша притащил её сам, отказался от доставки.
— Ты должна увидеть, как я её несу, — сказал он.
И нёс — через весь двор, хохоча, отплёвываясь от иголок, роняя ветки на свои итальянские ботинки. Счастливый. Мой.
Я украшала ёлку, пока он работал в кабинете. Вешала шары — красные, золотые, серебряные. Стеклянные, хрупкие, сверкающие в свете гирлянды. Один выскользнул из пальцев и разбился. Я замерла над осколками.
Плохая примета, — мелькнуло в голове.
Глупости. Я не верю в приметы. Детдомовские не верят ни во что, кроме себя.
Я собрала осколки, выбросила, достала новый шар. Красный, с золотой росписью. Повесила на самую верхушку, куда смогла дотянуться на цыпочках.
— Оксана!
Его голос из кабинета. Я улыбнулась. Только он звал меня полным именем. Для всех остальных — Ксюша. Я ненавижу это имя. Ксюша — это кукла с пустыми глазами. А я — Оксана. Та, которую выбрал он.
Он сидел за столом, заваленным бумагами. Очки на носу — надевал, когда читал мелкий шрифт, и ненавидел, когда я это замечала. Считал, что они делают его старым. Я считала — невозможно привлекательным.
— Поедешь со мной завтра?
— Куда?
— На объект. Хочу показать кое-что.
— Саш, завтра тридцать первое. Новый год.
— Я знаю. Поэтому и хочу. Успеем вернуться к вечеру.
Он встал. Подошёл. Обнял сзади, положив ладони на живот — его любимый жест. Будто обнимал нас обоих.
— Там детская площадка, — сказал тихо. — Мы строим жилой комплекс. Я сам проектировал площадку. Хочу, чтобы ты увидела. Через три года наш мелкий будет там качаться на качелях.
Через три года. Он говорил о будущем так легко. Так уверенно. Как будто оно уже существовало.
Я прижалась к нему спиной. Закрыла глаза.
— Поеду.
— Вот и умница.
Он поцеловал меня в макушку. Потом в шею. Потом развернул к себе и поцеловал по-настоящему — глубоко, жадно, так, что колени подогнулись.
— Саш...
— М?
— У тебя совещание через десять минут.
— К чёрту совещание.
— Зинаида Павловна будет недовольна.
Он замер.
Зинаида Павловна. Его мать. Женщина, которая смотрела на меня так, словно я — пятно на её персидском ковре. Которая цедила слова сквозь зубы и называла меня «Ксюшей», хотя знала, как я это ненавижу. Которая сказала однажды, при гостях, с улыбкой, от которой хотелось вымыть руки:
— Детдомовская кровь, Сашенька. Это в генах. Она тебя обманет.
Я промолчала тогда. Я всегда молчала. Потому что боялась: если начну войну — потеряю его. Потому что верила: любовь победит. Растопит лёд. Исправит всё.
— Мама может подождать, — сказал Саша. — А ты — нет.
Он снова притянул меня к себе. И я позволила себе забыть. Холодные глаза свекрови, её улыбки-ножи, её слова, которые оставляли синяки на душе. Забыть всё — кроме его рук, его губ, его сердца, которое стучало напротив моего.
Вечером мы наряжали ёлку вместе.
Он доставал игрушки из коробки, я вешала. Иногда он подхватывал меня, поднимал — «тебе не дотянуться, воробей» — и я смеялась, болтая ногами в воздухе, вцепившись в его плечи.
— Осторожно! Живот!
— Я держу тебя. Всегда буду держать.
Мы зажгли гирлянду. Золотые огоньки отразились в его глазах, и я подумала: вот он, мой дом. Не квартира с высокими потолками. Не адрес в паспорте. Он. Этот человек. Его руки. Его голос. Его смех.
Я столько лет мечтала о доме. В детдоме рисовала его в тетрадке — окна, крыша, дым из трубы. Глупый детский рисунок. Я думала, дом — это стены.
Оказалось — это человек, который ждёт тебя. Это руки, в которые можно упасть. Это голос, который произносит твоё имя так, будто это молитва.
— Загадаем желание? — спросил он.
— Под Новый год загадывают, не сегодня.
— А я хочу сейчас.
Он взял мои руки. Сжал. Посмотрел в глаза — серьёзно, без улыбки.
— Я загадываю, чтобы мы были вместе. Всегда. Что бы ни случилось.
— Саш...
— Дай мне сказать. Я не поэт. Не умею красиво. Но ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Ты и он. — Он коснулся моего живота. — Вы — мой мир. Моя семья. И я никогда, слышишь, никогда вас не предам.