Измена. На острие боли (СИ)

Его голос не дрогнул. Он верил в свои слова. Я видела.
И я поверила тоже.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — Так сильно, что иногда больно дышать.
Он обнял меня. Крепко, до хруста. Я уткнулась носом в его шею, вдохнула — кедр, кожа, дом.
— Больно — это плохо, — сказал он. — Давай я буду любить за двоих, а ты — просто дыши.
Я засмеялась сквозь слёзы. Он вытер их большим пальцем.
  
— Почему ты плачешь, воробей?
— Потому что счастлива. Слишком счастлива. Так не бывает.
— Бывает. С нами — бывает.
Мы легли поздно.
Он обнял меня со спины, положил руку на живот. Алёша толкнулся — раз, другой, третий.
— Не спит, — прошептал Саша. — Весь в меня. Я тоже сова.
— А я жаворонок.
— Поэтому мы идеальны. Я буду вставать к нему ночью, а ты — утром.
— Договорились.
Он прижал меня крепче. Его дыхание грело шею.
— Оксана.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что выбрала меня. За него. За всё.
Я закрыла глаза. Слёзы снова потекли — тёплые, счастливые.
— Я люблю тебя, — сказала я.
— Я тебя тоже. Больше, чем ты знаешь.
Он уснул первым. А я лежала, слушала его дыхание, слушала тишину за окном — снежную, декабрьскую — и думала: это и есть счастье. Вот оно. Здесь и сейчас.
Алёша толкнулся под рёбрами. Я положила руку туда, где чувствовала его пятку — или локоть, или коленку, я ещё не научилась различать.
— Спи, маленький, — прошептала я. — Папа рядом. Мама рядом. Всё хорошо.
Всё хорошо.
Я уснула с улыбкой.
Тридцать первого декабря он повезёт меня смотреть детскую площадку. Мы будем пить шампанское под бой курантов. Загадаем желание — вместе, глядя друг другу в глаза.
А потом он уедет в командировку.
И всё изменится.
Но этой ночью — последней ночью моей прежней жизни — я этого не знала.
Я просто любила.
Разве этого мало?
  
ГЛАВА 2 
 
Оксана 
Есть звуки, которые меняют жизнь навсегда.
Первый крик ребёнка. Последний вздох умирающего. Три слова «я тебя люблю», сказанные нужным человеком в нужный момент.
И звонок в дверь в шесть утра.
Я проснулась от него рывком — так просыпаются от кошмара, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. За окном было темно. Московское январское утро — хуже ночи: чёрное, злое, с ледяным ветром, который выл в щелях старых рам.
Саша уехал вчера. Командировка в Питер, три дня. Поцеловал меня в лоб, потом в живот, сказал: «Ждите, скоро вернусь». Я смотрела из окна, как его машина выезжает со двора, и думала: три дня — это так много. Целая вечность без него.
Если бы я знала.
Звонок повторился. Длинный, настойчивый, требовательный.
Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Кто приходит в шесть утра? Курьер? Нет, слишком рано. Соседи? Зачем?
Саша.
Может, он вернулся? Забыл ключи?
Я вскочила, набросила его футболку — ту, в которой спала, потому что пахла им — и пошла к двери. Босиком, по холодному паркету. Алёша толкнулся под рёбрами, будто тоже проснулся, тоже почувствовал что-то.
— Тихо, маленький, — прошептала я, положив руку на живот. — Сейчас посмотрим, кто там.
Я нажала кнопку домофона. Экран замигал, показывая чёрно-белую картинку с подъезда.
Не Саша.
Четверо мужчин. Форма. Бронежилеты. Лица — серые, как январский рассвет.
— Кто там? — голос охрип со сна.
— Откройте. Полиция.
Полиция.
Я нажала на кнопку, не думая. Полиция — это же хорошо, правда? Это защита. Это порядок. Может, что-то с машиной во дворе? Может, соседи пожаловались на шум? Какой шум — я была одна, спала...
Мысли путались, наскакивали друг на друга, как испуганные птицы в клетке.
Я открыла дверь.
И мир рухнул.
Их было четверо. Одинаковые лица, одинаковые глаза — пустые, равнодушные, как у манекенов.
— Оксана Александровна Воронова?
— Да... — я прижала руку к животу. Инстинктивно. Защитить.
— Вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере. Вот ордер.
Мне сунули бумагу. Я смотрела на буквы, но не могла прочитать — они расплывались, прыгали, превращались в чёрных муравьёв, которые ползли по белому листу.
— Это ошибка, — сказала я. — Вы ошиблись адресом. Я ничего не...
— Руки за спину.
— Что? Нет! Подождите! Я беременна! Мне нужно позвонить мужу!
Меня развернули. Грубо, резко. Запястья завели за спину. Холодный металл наручников — как укус змеи.
— Осторожнее! — закричала я. — Живот! Пожалуйста!
Никто не ответил.
Меня вели по коридору, мимо нашей спальни, мимо кухни, где ещё стояла немытая чашка от вечернего чая. Мимо ёлки — той самой, которую мы наряжали вместе, на которой всё ещё горела гирлянда, забыла выключить перед сном.
Золотые огоньки мигали мне вслед.
— Позвоните мужу! — кричала я. — Александр Воронов! Он всё объяснит! Это ошибка!
Обыск. Они рылись в наших вещах — в шкафах, в ящиках, в моём столе. Один из них достал что-то из-под стопки бумаг.
— Флешка, — сказал он.
— Это не моё! Я никогда её не видела!
Никто не слушал.
Меня вывели из квартиры. По лестнице — мимо соседских дверей, которые приоткрывались одна за другой. Любопытные глаза. Шёпот. Я видела старушку с третьего этажа — ту, которой помогала носить сумки, — она смотрела на меня как на прокажённую.
— Что случилось? — спросила она кого-то. — Что она сделала?
Что я сделала?
Ничего. Я не сделала ничего. Я любила мужа, носила ребёнка, украшала ёлку. Я была счастлива. Разве за это арестовывают?
Машина. Железная клетка на колёсах. Меня затолкали внутрь — голова ударилась о притолоку, в глазах вспыхнуло белым.
— Саша, — прошептала я. — Саша, Саша, Саша...
Его имя — как молитва. Как заклинание. Как последняя ниточка, которая связывала меня с реальностью.
Он приедет. Он всё исправит. Он не бросит меня.
Он обещал.
Знаете, что самое страшное в падении?
Не удар о землю. Не боль, не хруст костей.
Самое страшное — это секунда, когда ты ещё летишь. Когда земля несётся навстречу, а ты ничего не можешь сделать. Только смотреть. Только ждать.
Я летела всю дорогу до СИЗО. Смотрела в зарешёченное окно автозака на Москву, которая просыпалась — фонари гасли, люди спешили на работу, мир продолжал жить, как будто ничего не случилось. Как будто внутри этой железной коробки не умирала женщина.
Детдомовские не плачут. Нас этому отучили рано. Слёзы — слабость. Слабых бьют. Слабых не жалеют — добивают.
Но в то утро я плакала. Беззвучно, зажав рот ладонью, давясь солёным. Плакала — и повторяла его имя.
Он приедет.
Он не бросит.
Он любит меня.
Любит же?
СИЗО.
Серое здание за колючей проволокой. Я видела такие в кино — никогда не думала, что окажусь по эту сторону экрана. Хотя чего я ждала? Детдомовских жизнь не балует. Я просто забыла об этом на время. Поверила в сказку. Расслабилась.
Процедура оформления. Отпечатки пальцев — чёрная краска, которая потом не отмывалась неделю. Фото анфас и профиль. Досмотр — чужие руки на моём теле, равнодушные, как у мясника.
— Беременна? — спросила женщина в форме, глядя на мой живот.
— Да. Пятый месяц.
Она что-то записала. Равнодушно, без эмоций. Пятый месяц — просто цифра в графе.
— Родственники есть?
— Нет.
Одно слово. Короткое, привычное. Я произносила его всю жизнь — на каждой комиссии, в каждой анкете, в каждом документе. Родственники? Нет. Родители? Нет. Кто может забрать в случае? Никто.
Никто.
— Камера шесть.
Коридор. Лампы под потолком — тусклые, мигающие, как в фильмах ужасов. Запах хлорки, пота и чего-то ещё — кислого, тошнотворного. Запах страха. Он въедается в стены, в одежду, в кожу. Он напомнил мне детдом — ту же хлорку, тот же холод, то же ощущение, что ты никому не нужен.