Измена. На острие боли (СИ)

Я думала, что сбежала из того мира. Выцарапалась. Построила другую жизнь.
Оказалось — мне просто дали поиграть в нормального человека. А теперь забрали обратно.
Железная дверь. Лязг замка.
— Входи.
Камера. Двенадцать квадратных метров. Восемь женщин. Нары в два яруса — железные, с тонкими матрасами. Окно под потолком — узкое, как бойница, с матовым стеклом. Унитаз в углу — без перегородки, без стыда.
  
Как в детдоме. Точно как в детдоме. Только там нас было тридцать в комнате, а здесь — восемь. Роскошь.
Восемь пар глаз уставились на меня.
— Новенькая, — сказала одна, с короткой стрижкой и татуировкой на шее. — За что?
— Я... я не знаю. Говорят, мошенничество. Но я ничего не делала.
Кто-то хмыкнул. Кто-то засмеялся.
— Все мы тут ничего не делали, куколка.
Я села на пустые нары. Нижний ярус, у стены. Матрас провонял потом и мочой. Меня затошнило.
Алёша толкнулся. Сильно, требовательно. Будто спрашивал: мама, где мы? Что происходит?
— Тихо, маленький, — прошептала я, обхватив живот руками. — Папа скоро приедет. Заберёт нас. Это ошибка. Просто ошибка.
Женщина с татуировкой смотрела на меня долго. Потом сказала:
— Брюхатая?
— Да.
— Срок?
— Пятый месяц.
— Хреново. Муж есть?
— Да.
— Придёт?
— Да, — сказала я. — Конечно, придёт.
Она хмыкнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Или презрение. Здесь это почти одно и то же.
— Ну-ну.
Она отвернулась. Разговор окончен.
Я сидела на нарах, обняв живот, и смотрела в стену. Серая штукатурка, трещины, чьи-то царапины — имена, даты, маты. История боли, написанная ногтями на бетоне.
Сколько женщин сидели здесь до меня? Сколько плакали, кричали, молились?
Сколько ждали тех, кто никогда не пришёл?
Первый день.
Я не ела. Не могла — кусок не лез в горло. Баланда — так они называли суп — пахла тухлятиной. Хлеб — сырой, липкий. Чай — бурда без цвета и вкуса.
В детдоме кормили лучше. Или мне так казалось, потому что я была ребёнком и не знала, что бывает иначе.
Алёша толкался чаще. Тревожнее. Он чувствовал мой страх.
— Прости, маленький, — шептала я. — Прости. Мама справится. Мама сильная.
Я повторяла это как мантру. Как молитву. Как ложь, в которую пыталась поверить.
Мама сильная.
Мама справится.
Папа приедет.
Второй день.
Допрос. Меня вывели из камеры, провели по коридорам — бесконечным, одинаковым, как в кошмаре — и посадили в комнату с железным столом и двумя стульями.
Следователь — мужчина лет пятидесяти, с усами и равнодушными глазами рыбы на прилавке — разложил передо мной бумаги.
— Оксана Александровна. Вы обвиняетесь в мошенничестве в особо крупном размере. Хищение средств благотворительного фонда «Ворон» на сумму сорок семь миллионов рублей.
— Что? Нет! Я работала в этом фонде, но я ничего не крала!
— Вот ваши подписи на договорах.
Он показал мне бумаги. Да, похоже на мои подписи. Мой почерк. Только...
— Я не подписывала это. Это подделка!
— Вот транзакции с вашей корпоративной карты.
— Я не делала этих переводов!
— Вот счёт на ваше имя в другом банке. На него поступали деньги.
— У меня нет никакого счёта!
Он смотрел на меня — устало, скучающе. Сколько женщин говорили ему то же самое? Сколько плакали, клялись, умоляли? Для него я была просто строчкой в деле. Номером. Никем.
— Советую сотрудничать со следствием, — сказал он. — Признание вины смягчит приговор.
— Я не виновата!
— Это решит суд.
— Мне нужен адвокат! Мой муж наймёт адвоката!
— Муж? — он заглянул в бумаги. — Воронов Александр Дмитриевич?
— Да!
— Он не отвечает на запросы следствия.
Не отвечает.
Что значит — не отвечает?
Меня отвели обратно. Я шла по коридору на негнущихся ногах, и мир качался, как палуба корабля в шторм.
Сорок семь миллионов.
Моя подпись на документах.
Счёт на моё имя.
Муж не отвечает на запросы.
Как? Почему? Что происходит?
Третий день.
Я написала Саше. Первое письмо.
У нас забирали бумагу и ручку после написания — выдавали на час, не больше. Я писала быстро, захлёбываясь словами, роняя слёзы на строчки.
«Саша, любимый мой.
Меня арестовали. Обвиняют в краже денег из фонда. Это неправда, клянусь тебе всем, что у нас есть. Я ничего не делала. Ты знаешь меня. Ты знаешь, что я не способна на это.
Пожалуйста, приезжай. Пожалуйста, вытащи меня отсюда. Мне так страшно, Саша. Так страшно.
Алёша толкается. Он скучает по папе. Я тоже.
Я люблю тебя. Жду.
Твоя Оксана, твой воробей».
Письмо забрали. Сказали — отправят.
Я ждала ответа. День. Два. Неделю.
Ничего.
Четвёртый день. Пятый. Шестой.
Я просила о свидании. Каждый день. Это стало ритуалом — единственным, что держало меня на плаву.
— Воронов Александр Дмитриевич. Мой муж. Он должен был записаться.
— Никто не записывался.
— Проверьте ещё раз. Пожалуйста.
— Не записывался. Следующая.
Седьмой день. Восьмой.
Я написала второе письмо. Третье. Пятое. Десятое.
Ответа не было.
Может, не доходят? Может, теряются на почте? Может, он не получил, не знает, ищет меня, сходит с ума?
Ночами я представляла: он звонит по всем больницам, моргам, отделениям полиции. Он нанимает детективов. Он поднимает все свои связи. Он не спит, не ест, не живёт — потому что меня нет рядом.
Он любит меня. Он не может просто... исчезнуть.
Или может?
Нет. Не думать об этом. Не сметь.
Детдомовские не верят в сказки. Но я поверила. Один раз. Ему.
Он не может меня предать.
Не может.
Двадцатый день.
Сокамерницы перестали смотреть на меня как на чужую. Женщина с татуировкой — её звали Марго, она сидела за убийство сожителя, который бил её пятнадцать лет — иногда делилась едой.
— Ешь, — говорила она. — Ребёнку надо.
Я ела. Через силу, давясь, — но ела. Ради Алёши.
— Муж не приходит? — спросила она однажды.
— Пока нет.
— Сколько ждёшь?
— Двадцать дней.
Она хмыкнула. Прикурила сигарету — здесь это была валюта, за сигареты можно было купить что угодно.
— Мой тоже не пришёл. Никто не пришёл. За пятнадцать лет — ни одного свидания.
— У меня по-другому.
— У всех по-другому, куколка. Пока не станет одинаково.
Я отвернулась к стене. Не хотела слушать. Не хотела верить.
У меня по-другому. Саша — не такой. Саша любит меня.
Любит же?
Сорок третий день.
Сорок три письма. Ни одного ответа. Ни одного свидания. Ни одного знака, что он вообще существует.
Я похудела так, что рёбра торчали сквозь кожу. Щёки ввалились. Волосы лезли клоками — от стресса, от еды, от воды, которая воняла ржавчиной. Только живот рос — упрямо, вопреки всему. Алёша жил, толкался, напоминал: мама, я здесь. Мама, держись.
Ты — всё, что у меня есть, малыш. Всё, что осталось.
Сорок третий день. Я сидела на нарах, смотрела в стену и считала трещины. Сто сорок семь. Я знала каждую.
Дверь камеры лязгнула.
— Воронова. На свидание.
Сердце остановилось. Потом рвануло с места — бешено, больно, до звона в ушах.
Саша. Наконец-то. Наконец-то!
Я вскочила. Побежала — насколько можно бежать с животом — по коридору, в комнату свиданий.
Дверь. Стол. Два стула.
На одном сидела женщина.
Не Саша.
Зинаида Павловна.
Мир не рухнул. Он просто стал серым. Бесцветным. Мёртвым.
Свекровь выглядела безупречно. Как всегда. Дорогое пальто, жемчуг на шее, причёска волосок к волоску. Духи — сладкие, удушающие — заполнили комнату.
Она смотрела на меня — на мои грязные волосы, на тюремную робу, на живот, на тёмные круги под глазами — и в её взгляде было что-то похожее на удовольствие. Кошка, которая наконец-то загнала мышь в угол.
  
— Где Саша? — выдохнула я. — Почему он не приходит?