Книжный бойфренд (ЛП)

— Сейчас я помогу им, — шепчу я, словно раскрывая тайну. — Я найду для них новый дом.
Я осторожно снимаю с нее оковы. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться, когда я поворачиваю ее голову и снова фиксирую. Открыв пробирку, я слышу ее крик.
— Сделай глубокий вдох и выдох, — шепчу я ей на ухо, медленно выливая жидкость с личинками. Сначала она чувствует лишь тихое журчание воды, проникающей в ухо, но через несколько секунд она ощущает движение. Маленькие личинки начали шевелиться и заползать в ее темный, теплый канал.
  
Ее тело слегка приподнимается, несмотря на парализующее средство. Личинки продолжают двигаться, проникая в чувствительные ткани ее уха, и она ощущает каждое их движение. Некоторые из них пытаются выбраться, но я не даю им шанса.
Я беру строительную пену с стола, встряхиваю и подношу к ее уху. Нажимая, я аккуратно ввожу массу внутрь, плотно закрывая отверстие и оставляя личинок внутри.
— Аннабель, они будут прокладывать себе путь. Проберутся под кожу, съедят барабанные перепонки, возможно, проникнут в голову. Но я не уверен, что им удастся что-то найти. Похоже, у тебя нет мозгов. И все же ты будешь чувствовать каждый шорох, каждый укус. — Я выпрямляюсь, окидывая ее взглядом.
Она хнычет, но я почти ничего не слышу. Я слишком увлечен ее болью и отчаянием. Ее грудь судорожно вздымается, а зрачки расширяются от ужаса. Я чувствую странное удовлетворение и внезапно хочу рассмеяться.
— Но это не конец, — шепчу я, снова наклоняясь к ней и приближая свое лицо так близко, чтобы она могла четко слышать каждое слово. — У меня есть еще один козырь в рукаве.
Я наполняюсь предвкушением, и меня переполняет извращенное удовлетворение, когда я слышу ее мучительные стоны и тихое непрекращающееся хныканье. Я наслаждаюсь этим моментом в полной мере, смакуя его, как редкое изысканное вино.
Этот леденящий душу ужас, который она испытывает, уже почти довел ее до безумия. Она знает, что ее жизнь будет недолгой — всего несколько дней, после чего ее разум или тело не выдержат.
Аннабель понимает, что эти мерзкие создания будут жить внутри нее, и она ничего не может сделать, чтобы от них избавиться. Она будет испытывать отвращение и чувство полной беспомощности, пока они будут разрушать ее тело и медленно и мучительно уничтожать ее разум.
Она умрет не от того, что я сделал с ней физически, а от мыслей, которые бушуют у нее в голове. Безумие поглотит ее раньше, чем сдастся ее тело.
Я отхожу, поворачиваюсь к камере и машу рукой. Смотрю прямо в объектив, слегка приподнимая маску и улыбаясь.
— Я делаю это ради тебя, Розмари. Люблю тебя, — говорю я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от одной мысли о ней.
В ее глазах, когда она увидит эту запись, вспыхнет удовлетворение. Она поймет, как далеко я готов зайти, чтобы отомстить за ее боль.
Я поворачиваюсь к Аннабель и беру последний контейнер с края стола. Он кажется тяжелым и холодным в моей руке, и я кладу его ей на грудь.
— Видишь его? — спрашиваю я с ухмылкой, наблюдая за ее реакцией. — Маленький скорпион, невероятно ядовитый. — Я смотрю на черное существо внутри контейнера. Он медленно движется, возбужденно размахивая жалом. — Один удар в горло, и ты мгновенно опухнешь и умрешь. — Я поднимаю ее голову и фиксирую в нужном положении.— Теперь тебе нужно сохранять спокойствие, — почти успокаивающе добавляю я.
Скорпион высоко поднимает хвост и пронзает стекло. Это зрелище завораживает: маленькое, кажущееся безобидным существо, которое одним ударом может лишить тебя жизни.
— Аннабель, я серьезно. Не двигайся, — шучу я и громко смеюсь, медленно открывая ей рот.
Ее лицо дергается, когда я шариковой ручкой делаю что-то вроде временной фиксации на ее последних коренных зубах. Ее губы сухие и приоткрытые, а из трещины сочится тонкая струйка крови. Картина почти эстетична.
Я снова беру в руки инструмент, напоминающий щипцы, и осторожно извлекаю скорпиона. Затем кладу его ей на грудь, чтобы он мог осмотреться. Его маленькие зазубренные лапки царапают кожу, когда он медленно ползет вперед. Его поднятое жало готово в любой момент нанести удар.
— Разве он не прекрасен? — спрашиваю я с восхищением, осторожно направляя его щипцами в сторону ее широко открытого рта. Я вижу, как в ней нарастает новая волна паники.
Пока он нерешительно пробирается через ее сухие губы, я беру иглу, в которую уже вставлена нить. Я держу ее перед ее лицом, позволяя свету блеснуть на остром кончике, и терпеливо жду, пока скорпион не проникнет ей в рот.
— О, он нашел вход. Быстро, однако, — шепчу я, пока его маленькие лапки медленно движутся по ее языку, а хвост угрожающе изгибается вдоль его тела.
Такой маленький и в то же время такой смертоносный.
Я подношу иглу к ее нижней губе, а затем пронзаю кожу. Она едва заметно вздрагивает, ее глаза мерцают, и я понимаю, насколько ей больно. Она полностью в моей власти, и это почти вызывает у меня эйфорию.
Я начинаю зашивать ее рот таким образом, чтобы он оставался открытым. Из-за туго натянутых нитей скорпион застревает в ее ротовой полости словно в тюрьме.
Я с гордостью смотрю на свою работу. Нити натянуты на ее окровавленных губах, а скорпион нервно двигается, прижимая лапки к ее языку.
— Одно неверное движение, и все закончится гораздо быстрее, чем мне бы этого хотелось, — моя улыбка становится шире. Я сажусь поудобнее и лицезрею результат. Он идеален. Безупречный шедевр ужасов. Живая скульптура боли и отчаяния, созданная по моей воле. Каждый нюанс ее беспокойства, каждое подергивание ее тела точно рассчитаны.
Идеально!
Просто, блядь, потрясающе.
Ее глаза широко раскрыты, а окровавленные губы стянуты нитками, которые превращают ее рот в гротескную ухмылку. Но самая лучшая часть заключается в том, что Розмари непременно узнает эту сцену. Она навсегда запечатлелась в моей памяти, словно отзвук из самых мрачных уголков ее сознания. Ведь именно она создала эту картину, каждую деталь этой жестокости. Она записала ее, окуная перо в чернила своих мрачных мыслей. Слова на бумаге ожили, словно по волшебству. Я до сих пор помню ту главу из ее книги.
Страница за страницей она описывала женщину, запертую в темном подвале, полную страха и ужаса.
Она рассказала о личинках, разъедающих ее мозг, о таракане, беснующемся в ее киске, и о скорпионе во рту. Все было продумано до мелочей. Каждый мучительный элемент — плод ее больной фантазии.
Но теперь это больше, чем слова на бумаге. Это реальность. Аннабель ожила, став воплощением кошмара. И я, будучи архитектором этого ужаса, с нетерпением жду ее реакции. Как исказится ее лицо от страха и осознания, когда она поймет, что ее слова стали сценарием.
Я преподнес ее дар всему миру, воплотив его в жизнь.
  
17
 
РОЗМАРИ
Прошло двое суток с моего последнего выхода в эфир. Время словно растянулось и исказилось. У меня появилось странное чувство, будто я живу в мыльном пузыре, отрезанном от внешнего мира и окутанном необычной, почти пугающей тишиной.
Мое скромное убежище превратилось в уединенный островок, где существуют только я, мои мысли и записи. Внешний мир кажется далеким и призрачным, словно мираж, колеблющийся в дневном свете.
Именно за это я и люблю это место — за возможность наслаждаться уединением. Меня окружает лес, даря мне умиротворение, и в нем есть какая-то чарующая сила, которая особенным образом успокаивает мою душу.
  
Я бесцельно бродила между деревьями, вслушиваясь в шорох листьев под ногами и вдыхая прохладную свежесть. Позволяла ветру играть с волосами, внимая тихому шепоту, который он рождал в кронах деревьев. Только здесь я смогла наконец глубоко вдохнуть полной грудью и обрести долгожданный покой.
В эти дни писательство не стало моим спасением, как бывало прежде. Но слова сами лились из глубины души, обретая форму на бумаге. Я проживала каждую написанную букву. Писательство всегда служило мне оружием против внутренних демонов, позволяя придать им осязаемую форму, которой я могла управлять.