Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)

Но сейчас я не об этом собирался с ним говорить.
— Если пойдут дожди, — продолжил я свою мысль, — кладка намокнет. А потом ударит мороз. И тогда что будет?
— Порвет, — без запинки ответил Ратмир. Он уже нахватался от меня всяких премудростей и понимал к чему я клоню. — Вода в лед превратится, расширится и порвет кладку.
— Именно. И тогда весь наш труд псу под хвост. Да и работать под дождем и снегом, то еще удовольствие. Шихта мокрая, уголь сырой…
  
Я повернулся к нему.
— Стройка нужна, Ратмир. А именно стены и крыша. Укрыть надо нашу кормилицу. И колесо водяное тоже.
— Сделаем, — почесав затылок сказал он. — Лес есть, плотники освободились…
— А, и к слову, печь нам нужна живая. Бери людей, ставьте сруб. Высокий, просторный. Но учтите, дыма там быть не должно.Крышу делайте, как в кузницах больших. Сверху над колошником разрыв в кровле, и второй ярус крыши выше. Чтобы тяга была, чтобы весь угар, жар и искры уходили вверх, а дождь внутрь не попадал. Понял?
— Вроде понял.
— Рисунок дам, — пообещал я. — И еще. Место под хранение угля и руды тоже под крышу заведите. Чтобы шихтарник сухой был. Примыкающий сарай сделайте. — И, вспомнив поговорку, повторил. — « Таскать мокрый уголь в печь только топливо зря жечь».
Но Ратмир её не оценил…
Работа закипела. С доменной печью было проще, чем с водяным колесом. Без него печь встанет. Лед скует, и всё. Или того хуже, механизмы перемерзнут. Смазка загустеет, валы клинить начнет.
Не скрою, мне пришлось поломать голову, чтобы придумать, что делать.
— Утеплять будем, — сказал я, обозначив проблему и собираясь поведать её решение.
— Тулупами обмотать? — усмехнулся Доброслав.
— Навес над колесом сделаем глухой, до самой воды. Стены плотные, мхом проконопаченные. А внутри… Греть будем.
— Кострами? Угорим же, и спалим всё к лешему.
— Никаких костров. Печки поставим.
Я взял кусок угля и нарисовал на верстаке цилиндр.
— Буржуйки? — сам у себя спросил я, вспоминая армейские палатки. Тут это слово никто не знал. — Печи железные, — пояснил я кузнецу. — Отливаем листы из чугуна. Толстые, с палец. Собираем короб. Внутри колосники. Трубу железную выводим наружу, сквозь стену.
Доброслав смотрел на рисунок с сомнением.
— Чугун хрупкий. От огня треснет.
— Если резко нагреть — треснет, — согласился я. — А мы будем греть постепенно. И стенки сделаем, — дорисовал я к печи ребра жесткости, — они тепло лучше отдают. Собирать будем на клепки, через уголки. Щели глиной с песком замажем.
— А почему не кирпичную?
— Кирпич долго греется и много места занимает. А чугунная раскаляется быстро, тепла дает много. Нам надо воздух внутри кожуха колеса держать теплым, чтобы вода на лопастях не намерзала коркой. Две такие печки поставим по углам, топить будем дровами.
И мы начали лить плиты. Формы простые, в песок. Клепать их было муторно — сверлить чугун то еще удовольствие, но мы справились. К середине сентября над водяным колесом вырос добротный сруб, а внутри стояли два черных железных ящика, от которых, при пробной топке, шел такой жар, что стоять рядом было невозможно.
Пока мы воевали с погодой и строительством, внешний мир тоже не стоял на месте. Новости до Курмыша доходили с опозданием, иногда перевранные в три короба, но суть уловить было можно.
Сначала пришли слухи от купцов, что возвращались с Волги. Рассказывали, что казанцев видели.
— Побитые они, Дмитрий Григорьевич, — докладывал мне Глав, который любил тереться у торговых рядов, слушая сплетни. — Идут тихо, не озоруют. Коней мало, раненых много.
— Я так понимаю, с Астраханского ханства возвращаются? — спросил я.
— Ага, — ответил Глав. — Говорят, Ибрагим-хан им там жару дал. Потрепал войско знатно. Вернулись, почитай, ни с чем.
Это было хорошо. Побитая собака кусаться не лезет, зализывает раны. Значит, набегов с той стороны можно не ждать, по крайней мере до следующего лета. Можно выдохнуть и сосредоточиться на внутренних делах, в особенности на моей свадьбе, которая неумолимо приближалась.
А потом пришла весть погромче. И касалась она дел государевых.
Вечером, когда мы ужинали в гриднице — я, отец, Ратмир, Богдан и Семён, прискакал гонец от Ярослава Бледного. Письмо было коротким, но емким. Ярослав писал в своей обычной манере, перемежая деловые новости дружескими подколками, но суть была серьезной.
Я развернул пергамент, поднеся его ближе к свету.
— Что пишут, Дмитрий? — отламывая ломоть хлеба спросил Григорий.
— Помимо того, что скоро гостей нужно ждать, — намекнул я на приезд невесты, — сказывает Ярослав, что пока мы под Владимиром стояли, Иван Васильевич рать отправил. Да не на юг, и не на восток. А далеко на север.
— В Югру? — удивился Богдан. — Куда там? К самоедам?
— Туда, — ответил я. — Воевода Тимофей Травин-Скряба и князь Василий Вымский. Прошли они огнем и мечом. Князя ихнего, Асыку вогульского, к ногтю прижали. Пленных князей в Москву везут, на поклон к Ивану.
— И зачем нам та Югра? — пожал плечами Семён.
— Дань, — ответил я, сворачивая письмо. — В этом вся соль. Раньше югорские князья кому ясак платили?
— Новгороду Великому, — ответил Григорий. Он, как старый служака, расклады знал. — Новгородцы ту землю своей вотчиной считают.
— Вот именно! — я хлопнул ладонью по столу. — А теперь Иван Васильевич их «пожаловал». Вернул власть пленным князькам, но с одним условием: дань теперь идет не в Новгород, а в Москву.
В гриднице повисла тишина. Мужики переваривали новость.
— Это ж пощечина Новгороду, — присвистнул Ратмир.
— Это намек господину Великому Новгороду, что время их вольницы кончается…
 Глава 16 
Курмыш гудел. И виной тому была не война, не голод и не эпидемия. Виной тому была моя свадьба.
До назначенной даты оставалось меньше двух недель, а дел, казалось, с каждым часом становилось только больше. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что организовать боевой поход в Казанское ханство было, пожалуй, проще.
Еще в конце августа я послал гонцов. В Москву к Шуйским и Ряполовским. Некоторым боярам из Нижнего Новгорода, с которыми я познакомился на торгах, и с которыми мне настоятельно рекомендовал мой будущий тесть поддерживать добрососедские отношения.
И вот теперь, когда ответы были получены, стало ясно: простым застольем не отделаться.
Василий Федорович все еще не оправился от раны. Ходить он начал, но трястись в седле или возке ему было нельзя. Поэтому от рода Шуйских к нам ехал Андрей Васильевич, брат воеводы.
Ратибор собирался приехать вместе со всей семьёй. Ну и, конечно, главные гости, князь Андрей Фадеевич Бледный с супругой, княгиней Ольгой, Ярославом и самой невестой, Аленой
В общем, нагрузил я всех по полной.
— Ратмир! Богдан! — заметив своих десятника и его заместителя спорящими у амбара крикнул я. — Что вы там поделить не можете?
Оба переглянулись друг с другом и хмурясь подошли ко мне.
— Докладывайте, — потребовал я, когда они поднялись на крыльцо. — Что с размещением?
Ратмир почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.
— Беда, Дмитрий Григорьевич. Народу едет тьма. У Андрея Шуйского только свита человек двадцать будет, да охрана. У князя Бледного и того больше. У Ратибора десяток. Куда их всех девать?
  
— Я же велел освободить лучшие избы, — нахмурился я. — Так сказать, организовать «гостевой квартал».
— Освободили, — кивнул Ратмир. — Вычистили, вымыли, даже клопов выморозили, где были. Людей своих потеснили, кого в казармы, кого к соседям и родичам расселили. Но все одно — тесно будет. Дружинники-то ладно, им в казарме, да и на соломе спать привычно. А вот бояре, дьяки, постельничие… Им комфорт подавай.