Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)

— Купчишка… — усмехнулся я. — А про то, что этот «купчишка» — дворянин Строганов, он вам не сказал?
— Сказал, — всхлипнул Тишка. — Потом уже сказал. Мол, этот выскочка поперек горла ему встал. Сказал, кто его голову принесет — тому пять рублей серебром даст. А кто живым возьмет — тому и все десять.
— «Значит, это был не просто грабеж. Это был заказ, — сообразил я. — Лыков не простил унижения на пиру. Не простил того, что его выставили за дверь, как шелудивого пса. И решил смыть оскорбление моей кровью, прикрыв это обычным лесным разбоем».
  
— А ты, значит, решил пять рублей заработать? — спросил я ледяным тоном.
— Да какие пять рублей, господин! — взвыл Тишка. — Мне б хоть живым уйти! Староста наш сказал: иди, Тишка, ты парень ловкий, авось и перепадет чего. А я ж не душегуб какой! Я ж только мешки помочь перекинуть…
— Помощник, — сплюнул я в дорожную пыль. — Твои «помощники» моих людей положили.
Тишка заскулил, что-то бормоча про нечистого, который попутал, и про голодных детей. Но я его не слушал, думая о том, что Лыков перешел черту. Одно дело споры из-за беглых крестьян — это решается в суде, пусть и долго и муторно. Другое дело вооруженное нападение на дороге и попытка убийства. Это уже война. И если он думал, что я сглотну, что испугаюсь и забьюсь в свою нору в Курмыше, то он совершил главную ошибку в своей жизни.
Мы двигались медленно. И Тишка, видя, что я не бью его и не обещаю немедленной расправы, немного осмелел и продолжал изливать душу.
— Он ведь, Лыков-то, злой как черт был, когда вернулся с Нижнего, — тараторил он, стараясь забежать вперед лошади, чтобы заглянуть мне в лицо. — Слуги сказывали, кубки бил, орал на весь терем. Кричал, что изведет тебя, что костьми ляжет, а Строганова в землю закопает. А потом позвал десятника своего, Прохора, и шептался с ним полночи. Вот Прохор-то и собрал нас…
— Прохор? Это тот, который с топором был? — спросил я.
— Не, тот с топором это Кузьма. А Прохор… он на коне был, во время нападения он в лесу остался, наблюдал. — Он сделал паузу. — По началу, когда мы серебро утащили, думали, что это он нас преследует.
— А ты, Тишка, откуда родом будешь? — спросил я.
— С Березовки я, барин. Лыковская деревня, почитай, в двадцати верстах отсюда.
— И много вас таких «ловких» с Березовки пошло?
— Да, почитай, мужиков десять набрали. Кого посулами, кого угрозами. Староста сказал, не пойдете — Лыков подати вдвое задерет. А куда нам деваться? Урожай в прошлом годе плохой был, и так лебеду жрали…
Я покачал головой. Типичная история: боярин самодурствует, а холопы расплачиваются своими головами. Но жалости к Тишке я не испытывал. Он сделал свой выбор, когда взял в руки нож и пошел на большую дорогу.
Лес начал редеть. Знакомые очертания деревьев подсказали мне, что мы приближаемся к месту засады.Когда мы выехали на ту самую поляну, где вчера разыгралась трагедия, я невольно задержал дыхание.
Тела убитых разбойников сложили в кучу прям у дороги. Над ними уже кружили вороны, оглашая лес карканьем. Мои люди не стали их хоронить, видимо не до того было.
Первым я увидел Семёна, он сидел на расстеленном плаще, привалившись спиной к колесу. Нога его была вытянута и забинтована тряпками. Рядом с ним, на корточках, сидел один из выживших дружинников и что-то варил в котелке над небольшим костерком.
Услышав стук копыт, Семён вскинул голову. Его рука инстинктивно дернулась к луку, лежавшему рядом, но, узнав меня, он бессильно уронил её на траву.
По его лицу расплылась слабая улыбка.
— Живой… — выдохнул он, когда я подъехал ближе и спешился, стараясь не морщиться от боли.
— Живой, Семён. И серебро вернул, — я кивнул на лошадь, где висели тяжелые мешки. — И «языка» привел.
Семён окинул его холодным взглядом, после чего приказал воину, что стоял у костра, заняться пленником.
Несмотря на усталость, нужно было осмотреть Семёна. Я сходил за инструментом, откинул край плаща, начал срезать перевязочный материал. Рана воспалилась, став горячей на ощупь.
— Скверно, Семён, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если сейчас не почистим, останешься без ноги. А то и вовсе…
Договаривать я не стал. Он и сам всё понимал.
Я поднялся и оглядел выживших. Пятеро. Из них двое на ногах, трое — тяжелые. И я сам, с раной в плече.
— Так, слушать мою команду! — обратился я живым, но уставшим воинам. — На костер котел с водой. Соли и хлебное вино сюда несите.
Пока парни суетились, я тщательно вымыл руки, а затем, когда котел закипел, бросил туда инструменты. Пусть проварятся.
— Ну что, Семён, — я вернулся к десятнику, держа в одной руке кружку с хлебным вином, а в другой — нож, прокаленный на огне. — Будет больно. Очень.
— Не впервой, — подобрался он.
— Пей до дна, — помог выпить своему десятнику, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Глаза его заслезились, но взгляд остался ясным.
— Режь, Дмитрий Григорьевич, раньше начнём, раньше закончим.
Я кивнул двоим дружинникам.
— Держите его. За плечи и за здоровую ногу. Крепко держите, если дернется всё испорчу.
Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие от стрелы затянулось коркой, под которой скапливалась всякая дрянь.
Приготовив крепкий солевой раствор, я начал промывать рану.
Семён зарычал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Парни навалились на него, прижимая к земле.
— Терпи, надо потерпеть! — приговаривал я, старясь работать как можно быстрее.
Вода смывала грязь и сукровицу, открывая истинный масштаб бедствия. Стрела вошла глубоко, но кость, слава Богу, не раздробила — лишь скользнула по ней, содрав надкостницу. Но проблема была в другом.
— Ага, вот ты где… — пробормотал я, увидев в глубине раны что-то темное. Пинцета у меня не было, пришлось действовать кончиком ножа и пальцами. Я подцепил инородное тело и медленно потянул.
Семён взвыл в голос, но я не остановился.
На свет показался кусок грязной, пропитанной кровью и гноем ткани. Обрывок штанины, который наконечник стрелы увлек за собой вглубь мышцы. Вот он, источник заразы. Оставь я его там и через три дня Семёна можно было бы отпевать.
— Всё, вытащил! — выдохнул я, отбрасывая мерзкий комок в сторону. — Самое страшное позади.
Я снова обильно промыл рану солевым раствором, вымывая остатки гноя, а затем щедро плеснул туда спирта, который всегда лежал в сумке с инструментом. И в этот момент Семён дернулся и обмяк, потеряв сознание от болевого шока.
— Так даже лучше, — пробормотал я.
Зашивать рану наглухо я не стал. Нужно было оставить отток для сукровицы. Наложил повязку, пропитанную всё тем же крепким солевым раствором.
Когда я закончил с Семёном, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в багряные тона. Но отдыхать было некогда. Меня ждали еще двое раненых.
Следующие пару часов слились для меня в бесконечную череду промываний, стонов, запаха спирта и крови. Одному пришлось зашивать глубокий порез на боку, другому вправлять вывихнутое плечо. Я работал как автомат, отключая эмоции, оставляя только голый профессионализм.
Когда последний стежок был сделан, на лес уже опустились сумерки. Я выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, и только тогда огляделся.
— Ночевать будем здесь, — объявил я, вытирая руки тряпкой. — Выставьте дозоры. Дров натаскать на всю ночь, огонь поддерживать большой.
Люди, шатаясь от усталости, побрели выполнять приказ.
Я же тяжело опустился на бревно у костра. И теперь моя собственная рана напомнила о себе.
Я стянул с себя кафтан, шипя от боли.
— Эй, Прошка! — позвал я одного из уцелевших, молодого парня. — Иди сюда.
  
Тот подошел, опасливо косясь на мою окровавленную рубаху.
— Иглу держать умеешь? — спросил я.
— Ну… лапти подшивал, господин, — неуверенно ответил он.
— Сойдет. Руки помой, спиртом протри… иглу тоже. Будешь меня штопать.
Прошка побледнел.
— Господин, да как же я… Я ж не умею, в живое-то мясо… А ну как испорчу?