Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)

— Не испортишь, — отрезал я, протягивая ему иглу с вдетой ниткой. — Я буду говорить, куда колоть, а ты делай. И не трясись ты так, не девку на сеновале щупаешь.
Процедура была, мягко говоря, не из приятных. Прошка, хоть и старался, но руки у него дрожали, а стежки выходили кривыми и неравномерными. Каждый прокол кожи отдавался болью, и я сидел, вцепившись здоровой рукой в бревно, словно вымещал свою боль на нём.
  
— Ближе край бери… Тяни… Теперь узел… Еще один…
Когда он закончил и перевязал плечо чистой тряпицей, я был мокрым от пота, настолько, что казалось будто вышел из бани.
— Молодец, — выдохнул я, накидывая кафтан на одно плечо. — Считай, боевое крещение прошел.
— Эм… спасибо, — растерялся Прошка, после чего я налил ему хлебного вина, для успокоения нервов. И когда он залпом выпил всё содержимое, я налил уже себе. И тоже выпил.
Сил больше не было. Я ощущал не только физическую, но и моральную усталость. Поэтому я привалился спиной к стволу дерева, вытянул ноги к огню и провалился в сон, даже не заметив этого.
— Дмитрий Григорьевич… Дмитрий Григорьевич!
Голос пробивался сквозь сон. Кто-то тряс меня за здоровое плечо.Я дернулся, открывая глаза, и тут же схватился за рукоять сабли.
— Тихо, тихо, свои! — надо мной склонилось лицо Семёна.
Десятник полусидел-полулежал рядом.
— Ты чего вскочил? — спросил я севшим после сна голосом.
— Поешь давай. Парни кашу сварили, — произнёс Семен.
Я огляделся. Костер горел… вокруг спали мои люди, кроме часового, маячившего тенью у края поляны. Перед моим носом появилась деревянная миска, от которой шел умопомрачительный запах.
— Спасибо, — я принял миску.
— Тебе спасибо, Дмитрий, — по-доброму произнёс Семён. — Если б не ты… сгнили бы мы тут все.
Я зачерпнул ложкой горячее варево. Простая каша с салом казалась сейчас вкуснее любых боярских разносолов.
— Ешь давай, — буркнул я с набитым ртом. — Нам завтра до дома дойти надо.
* * *
— Дмитрий Григорьевич, — позвал меня один из дружинников. — Видать уже ворота.
Я поднял голову. Действительно, впереди, за поворотом дороги, показался частокол Курмыша. Но сейчас возвращение не приносило радости.
На башне нас заметили еще издалека и ворота начали медленно, со скрипом отворяться.
Мы въехали внутрь.
Обычно нас встречали шумом, криками… Но сегодня, сегодня люди, видя наши понурые фигуры, перевязанных раненых и, главное, телегу, накрытую рогожей, из-под которой торчали сапоги мертвецов, замолкали.
Я спешился у своего терема. Ко мне уже спешили Богдан, Ратмир и Лёва.
Богдан подошел ближе, оглядывая наш побитый отряд.
— Кто? — коротко спросил он.
— Лыков, — выплюнул я это имя. — Нанял разбойников. Хотел серебро забрать и меня кончить.
— Я соберу людей, — произнёс Ратмир. — Мы вырежем их, всех до единого.
— Не сейчас, — отрезал я. — Сейчас раненых лечить и мертвых хоронить. Виру семьям выплатить. Щедрую виру. Чтобы ни одна вдова, ни одна мать нужды не знала. Серебро есть, — я кивнул на мешки. — Не жалеть. — Я повернулся к Богдану. — Распорядись. Похороны завтра. А сейчас… Семёна ко мне в терем заносите!
Пока дружинники вместе с Лёвой, переживающим за отца, аккуратно переносили Семёна в дом, я успел заметить, как к телеге с мертвыми сбегаются люди. И тут раздался первый женский крик. Пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах. Это кричала мать Федьки.
У меня сейчас не было сил на это смотреть, и я пошёл в терем, оказывать помощь Семёну. Ещё утром я понял, что что-то пошло не так. Семён хоть и выглядел лучше, но, судя по ране, это было ненадолго.
В моей «операционной» светлой комнате, которую я оборудовал по последнему слову этого времени, уже всё было готово.
Семёна уложили на стол. И помыв руки я разрезал повязку, которую накладывал в лесу. От раны пахнуло жаром и тем самым сладковатым запахом гноя, который я так ненавидел.
— Дрянь дело, — пробормотал я, осматривая отекшее бедро.
Вчера, в полевых условиях, при тусклом свете костра, видимо я пропустил что-то важное. Я был уверен, что вычистил всё, но воспаление говорило об обратном.
— Лёва, держи отца, — бросил я другу. — Крепко держи. Сейчас больно будет.
Я взял скальпель и, подождав примерно 5 минут пока выпитый спирт начнёт действовать на Семёна, произнёс.
— Ну, с Богом.
Я вскрыл рану по старому разрезу. Гной хлынул наружу, и Семён застонал сквозь зубы.
В самом низу раневого канала, в кармане, образованном разорванной мышцей, прятался крохотный, с ноготь мизинца, лоскуток ткани. Видимо ещё один кусочек, что оторвался от штанины вместе со стрелой. Вчера я его просто не заметил.
— Вот ты где, зараза, — выдохнул я, подцепляя этот кусок пинцетом.
И я снова промыл рану — на этот раз не жалея спирта и крепкого солевого раствора. Затем начал шить. Стежок за стежком, аккуратно сопоставляя края, но оставляя небольшой дренаж, чтобы сукровица могла выходить наружу.
— Ну, вроде бы всё, — сказал я Лёве, вытирая руки. — Теперь главное уход, питье, покой, перевязки.
— Спасибо, Дима… — произнёс он. И мы вместе вышли из операционной. До вечера я отдыхал у себя в спальне, и стоило мне открыть глаза, как в дверях появилась Инес.
Мне не хотелось оттягивать этот разговор. Тем что более, что я хорошо помнил обещание, данное Алёне: «В моем доме будет только одна хозяйка».
Я тяжело поднялся. Разговор предстоял неприятный.
— Инес, — глядя ей прямо в глаза сказал я, — нам нужно поговорить.
После чего прошел мимо нее в горницу, жестом приглашая следовать за собой. Там, налив себе в кубок воды из кувшина, я повернулся к ней.
— Я женюсь, Инес.
Она замерла.
— Женишься? — переспросила она. — На ком?
— На княжне Алёне Бледной. Её отец воевода в Нижнем Новгороде, — пояснил я.
Инес выпрямилась, вскинув подбородок.
— И что теперь будет со мной? — спросила она. — Ты выбросишь меня на улицу? Или подаришь своим холопам, как вещь?
— Я не торгую людьми, с которыми делил ложе, — жестко ответил я. — И на улицу не выброшу.
Я поставил кубок на стол.
— У тебя есть выбор, Инес. Я дам тебе денег. Ты сможешь уехать в Москву, а оттуда и дальше, в Европу. Сможешь начать новую жизнь, найти себе мужа, достойного твоего происхождения. Я дам тебе охрану до Нижнего, договорюсь с купцами.
Она молчала, сверля меня взглядом.
— А второй вариант? — спросила она.
— Второй вариант… ты остаешься здесь. Но не в моем доме. Я выдам тебя замуж за достойного человека из моей дружины. Ты будешь жить в достатке, под моей защитой, но… наши отношения закончены. Навсегда.
Инес горько усмехнулась.
— Выбор… Какой щедрый выбор, Димитрий. Стать женой простолюдина или уехать в неизвестность.
— Это лучше, чем быть пленницей в татарском гареме, — напомнил я ей. — И лучше, чем быть бесправной содержанкой при живой жене. Подумай, Инес. Я не гоню тебя сию минуту. Но к моменту свадьбы тебя в этом тереме быть не должно.
Я видел, как в ней борются чувства: обида, страх, гордость и злость.
— Я подумаю, — наконец произнесла она. — Мне нужно время.
— Думай, — кивнул я. — Но не затягивай.
Она развернулась и вышла, даже не взглянув на меня больше. Я смотрел ей вслед и чувствовал… облегчение.
— «Одной проблемой меньше», — подумал я.
 Глава 4 
  
Несмотря на то, что солнце уже спряталось за горизонт, Ратмиру и Богдану было не до отдыха.
Они вошли в горницу примерно через десять минут после ухода Инес. Я как раз разогревал травяной взвар на печи.
— Ну, рассказывайте, — я сел за стол и жестом предложил им присоединиться. — Что удалось вытянуть из нашего «языка»?