Двадцать два несчастья. Книга 2

Готовить я в прошлой жизни, честно говоря, не особо любил, но голод брал свое. Достал из холодильника яйца, помидор, луковицу, банку кабачковой икры.
Разогрел сковородку, бросил кусочек сливочного масла. Оно зашипело, потрескивая и растекаясь по поверхности золотистой лужицей, наполняя кухню аппетитным ароматом. Нарезал лук полукольцами, помидор кубиками. Бросил на сковородку, помешивая деревянной лопаткой, и вскоре ощутил запах жареного лука с томатами.
  
Разбил три яйца прямо поверх овощей, посолил, поперчил. Подождал, пока белок схватится, а желток останется жидким, как я люблю.
Пока яичница жарилась, заварил чай с чабрецом, намазал ломоть черного хлеба кабачковой икрой. Та была густой, с кусочками моркови, петрушки и чеснока, а после пробежки аппетит проснулся такой, что я не выдержал и съел бутерброд до крошки.
Потом переложил яичницу на тарелку, выключил плиту и сел за стол, налив себе кружку горячего, крепкого чая. На поверхности его масляно блестела радужная пленочка – первый признак качественной заварки.
Сидя за столом, жуя завтрак и потягивая обжигающий чай, я вдруг подумал, что, может, не все так плохо. Долги начал гасить, здоровье подтягивать, даже деду вон помог. Мелочи, конечно, но хоть что-то. А вот новый модуль Системы – это уже нечто такое, что можно назвать суперсилой.
Кто-то от природы владеет развитой эмпатией, умеет чувствовать чужое настроение, понимать мотивы, ставить себя на место другого. У кого-то это умение сильно урезано, как у психопатов. Но то, что давал эмоционально-когнитивный модуль, выходило за рамки обычной эмпатии: мне теперь показывали точные проценты, доминирующие состояния, физиологические маркеры. Соврать мне в лицо при таком раскладе становилось практически невозможно.
Я начал мысленно прикидывать варианты использования нового модуля, машинально моя посуду под шумом воды. И не сразу расслышал звонок в дверь.
А потом, когда понял, что звонят, вытер руки и пошел открывать, но за дверью уже никого не было. Я уж было решил, что это Брыжжак снова навалил инсталляцию, но опустил взгляд и увидел под дверью записку.
Развернул неровно выдернутый из школьной тетрадки листочек.
Крупным прыгающим почерком там было написано:
«Надо поговорить.
Т.».
 
Глава 5
 
«Т» – это Танюха, тут к гадалке не ходи.
Ну, раз надо, поговорим. Мало ли что могло случиться. Тем более я все равно собирался идти забирать Валеру. А потому взял пакет с московскими конфетами с орехово-фруктовой начинкой и отправился на седьмой этаж.
Дверь открыл Степка, который многозначительно посмотрел на меня и зачем-то подмигнул с таинственным видом. Но конфеты схватил и сразу же убежал к себе в комнату.
Татьяна сидела в гостиной. И была сильно расстроена.
При виде меня она сделалась еще более несчастной и виноватой.
– Рассказывай! – велел я, подозревая, что это все не просто так. – Что ты уже натворила?
– Ну, сорвалась я типа немного, – надулась, словно рыба фугу, Татьяна, отчего ее шея совсем спряталась в жировых складках, а потом сделала вид, будто ее это вообще не касается.
– Немного – это сколько? – спросил я и, прищурившись, пристально посмотрел на соседку. Судя по ее цветущему виду и жирному блеску на коже, там явно было отнюдь не немножко. Подозревая худшее, спросил без обиняков: – Что, опять оливье ела? Или шубу?
Полагаю, один из моих вопросов ударил прямо в цель, потому что Татьяна вспыхнула и густо покраснела.
– Говори! – велел я свирепым голосом (в воспитательных целях).
– Оливьешки немного…
– Она целый тазик сожрала и даже мне не оставила! – высунувшись из своей комнаты, сразу же наябедничал Степка.
– Благодарю, Степан, – чопорно кивнул ему я. – А ты там как, ногти еще грызешь?
Степка спрятался, не желая отвечать на столь вероломный и неуместный в данной ситуации вопрос.
– Возвращаемся теперь к тебе и твоему питанию. – Я опять посмотрел на Татьяну. – Значит, тазик оливье вчера вечером ты сожрала. И все?
Соседка опять густо покраснела.
– И кастрюльку борща! – опять подал голос вездесущий Степка.
– Как хорошо ты воспитала ребенка, Татьяна, прямо Павлик Морозов на минималках, – от уха до уха ехидно улыбнулся я. – Значит, еще была кастрюлька борща. Полагаю, литра на три? Или на пять? А еще я почему-то думаю, что когда ты ела борщ, то хлебала его с хлебушком? А на хлебушке немного сметанки, да?
– Колбаски… чуть-чуть… – прошептала Татьяна, нехотя кивнула и виновато вздохнула. В глаза мне она старалась не смотреть.
А я вспомнил, что теперь могу заглянуть ей в душу. И по моему желанию Система включила модуль эмоционально-когнитивного сканирования.
Попытка активировать эмпатический модуль…
Успешно!
Сканирование завершено.
Объект: Татьяна, 38 лет.
Доминирующие состояния:
– Стыд разъедающий (72%).
– Вина невротическая (68%).
– Избегание мыслительной работы (защита от осознания) (61%).
Дополнительные маркеры:
– Избегание зрительного контакта.
– Попытка изобразить безразличие (неудачная).
– Покраснение лица (вегетативная реакция стыда).
Но у Танюхи все это было и без Системы понятно. Что называется, на лице написано.
– Ну и, наверное, кусочек сала тоже навернула? – ухмыльнулся я. – Раз борщ. Какой же борщ, да без сала, правильно? Это же просто неприлично, когда борщ, да чтоб без сала!
– Да не ела я сало! – возмутилась Татьяна и стала вся эдакая возмущенно-возмущенная.
– А что ела?
– Бекончика поджарила на шкварки! Это типа разные все-таки вещи! – Последние слова она говорила уже тихо, почти шептала.
– Ладушки, пусть будут разные, – согласился я и опять переспросил: – А на десерт что было?
– И все… Больше ничего! Мамой клянусь… ну… булочку… одну…
– Там не одна булочка была! – опять наябедничал Степка из своей комнаты, который подслушивал наш разговор и явно радел за справедливость.
– Выпорю! – грозно рыкнула Татьяна в сторону Степкиной комнаты, но оттуда не отреагировали.
– Детей бить непедагогично, – поучительно заметил я. – А ведь он всю правду говорит, Татьяна. И имей в виду, он сейчас смотрит, как ты нарушаешь свои же собственные правила. И каким человеком ты его в результате воспитаешь? Как дальше он будет по жизни себя вести? До какого объема разожрется?
– Типа будет как ты, – ехидно зыркнула на меня Татьяна. – Может, станет таким же толстым и запущенным.
Я кивнул и вздохнул.
– И что, разве я эталон для подражания?
Татьяна опять понурилась, плечи ее поникли.
– Тань, ну, нарушила – и нарушила, – сказал я. – Этого уже не изменишь. А вот что изменишь, так это то, что можно сделать так, чтобы все съеденное не развесилось на боках и заднице. Завтра с утра пойдем с тобой в парк жирок растрясти, так что будь готова.
– Как обычно? – упавшим голосом спросила Татьяна.
– Да. К шести. Сегодня уже нет, я умотался капитально. Но завтра начнем все заново.
Татьяна вздохнула:
– Глядя на то, как это все трудно, я уже думаю, надо оно мне или нет, – сказала она, не глядя мне в глаза. – Тем более ты мне деньги за клининг заплатил… Значит, никто никому ничего не должен.
Я посмотрел на нее. Меня такой расклад совершенно не устраивал. Потому что путь, который она выбрала, вел не просто к дальнейшему ожирению, но и к таким проблемам со здоровьем, что Степка мог сиротой остаться. Причем в ближайшие лет десять. А классик писал, что мы в ответе за тех, кого приручили.
  
– Татьяна, – сказал я, – давай разберемся с твоими проблемами раз и навсегда. Вот сейчас. Нам хватит буквально двух минут, так что давай все отложим и проанализируем. Мне нужно все твое внимание. Хорошо? Потом я уйду.