Не твоя жертва (СИ)

Раздался оглушительный треск. Подлокотники массивного кресла, в которые Хаши вцепился, не выдержали силы его хватки и разлетелись щепками. Старейшина вскипел, вскочив. Его облик дрогнул. На мгновение показалась звериная морда, искаженная яростью и первобытным страхом за свою самку. Комната наполнилась грозовым гулким рычанием, от которого задрожали стекла в витражах.
— Зарвавшийся щенок! — прорычал он, и каждый звук был как удар молота. — Что тебе нужно?! Цену назови! Земли? Власть? Золото?! Говори, прежде чем я вырву тебе язык и выкину тушу псам!
  
Арман не отпрянул. Он встретил взрыв ярости ледяным спокойствием Альфы, ощущая, как его собственный волк отвечает на вызов глухим урчанием в груди. Внутри него бушевал конфликт. Шантажировать Хаши, использовать его самую сокровенную боль... это было ниже его достоинства. Перед глазами встала Лена в лесу, дрожащая под взглядом Марата. Ее рука, прижимающая метку на шее... Пожар в клубе — вызов его власти... Стая, которая разорвет ее, если узнает правду. Ради них. Ради них он опустится до этого.
— Спокойно, старейшина, — его голос был низким, властным, гасящим бурю. — Мне не нужно твое золото. Не нужны твои земли. Мне нужен твой голос. На Совете. Ты отдашь его за мое предложение. Без колебаний. И тогда твоя тайна останется между нами. И твоя Пара будет в безопасности. Под моей защитой тоже, — он подчеркнул последнее, давая понять, что теперь их судьбы связаны.
Хаши тяжело дышал, грудь вздымалась. Ярость медленно сменялась леденящим осознанием безвыходности. Он был в капкане.
— Что... что ты задумал, безумец? — прошипел он, в его голосе звучало не только отчаяние, но и жгучее любопытство.
Какое предложение могло стоить такого риска?
Арман встал, подошел к окну, глядя на темнеющий сад — символ векового уклада дома Хаши. Потом обернулся. Его глаза горели решимостью, смешанной с безумием реформатора, готового сжечь мосты.
— Я задумал изменить сам фундамент, Хаши, — произнес он четко, каждое слово падало как камень. — На Совете я предложу отменить древний запрет. Разрешить брачные узы между оборотнем и его Истинной Парой. Без оглядки на ее вид. Будь она волчицей, человеком или кем угодно, — он видел, как лицо Хаши исказилось от шока, смешанного с немыслимой, запретной надеждой. — Если Пара найдена Волчьими Богами, то кто мы такие, чтобы отвергать их дар? Разве сам факт Метки — не высшее доказательство их воли? Пора признать это. Пора дать таким Парам и их детям законное место под солнцем. В нашей Стае. В нашем мире.
Он замолчал, давая старейшине осознать весь революционный, кощунственный и одновременно освобождающий смысл его слов. Это был вызов многовековым устоям. И ставка в этой игре была невероятно высока — будущее Лены, его детей и той женщины, что пряталась в спальне выше.
  
28 Жар
 
Жар. Нестерпимый, сладкий жар, разливающийся по жилам.
Арман лежал, его пальцы скользили по невероятно нежной коже под его ладонью. Бледная, почти светящаяся в полумраке, покрытая легкой испариной и тонкими мурашками под его прикосновением. Он вел руку вниз, по изгибу позвоночника, ощущая подушечками каждый позвонок, каждую впадинку, каждый выступ — копчик, тазовые кости, хрупкие лопатки. Его волк урчал глубоко внутри, довольный, опьяненный. Его Пара.Обнаженная. В его постели. В его власти. В его... защите?
Порыв был неудержимым. Он притянул ее хрупкое тело к себе, вжимаясь всем корпусом, погружая лицо в шею, туда, где под тонкой кожей пульсировала жизнь и где расцветала его алая метка — причудливый, живой узор. Он вдыхал. Глубоко, жадно, до головокружения. Ее запах: чистый, уникальный, непохожий ни на что, смешанный с потом и сладковатым ароматом возбуждения ударил в мозг, как самый изысканный, самый запретный наркотик. Его наркотик. Его грех, его искупление, его воздух.
Рука сама двинулась по ее боку, скользя по соблазнительному изгибу талии, поднимаясь к груди. Она была полной, тяжелой, идеально ложащейся в его ладонь. Он сжал, ощущая упругость, провел большим пальцем по набухшему, твердому соску, ощущая, как она вздрагивает и глухо стонет где-то в глубине горла. В его сознании вспыхнули картины прошлого насилия, мгновенно затопленные новой, всепоглощающей волной желания — желания не брать, а давать. Давать наслаждение. Быть нежным. Заслужить этот стон, эту податливость.
Она заворочалась, ее ягодицы инстинктивно прижались к его вздыбившемуся члену, жесткому и горячему даже сквозь ткань. Арман стиснул зубы, сдерживая рык. Запах ее возбуждения, густой и пьянящий, заполнил комнату, сводя с ума.
Раздвинуть эти стройные ноги. Войти. Заполнить. Объять.
Зверь рвался наружу, требовал своего. Но разум, цепляющийся за образ ее хрупкости, за воспоминание о прошлых синяках, за слова Марфы о рисках, удерживал его.
Не навреди. Будь нежным. Она твоя птичка. Хрупкая.
Он перевернул ее, все еще сонную, податливую. Ее губы были приоткрыты, влажные. Он накрыл их своими — не налетом, а медленным, исследующим поцелуем. Нежно раздвигая, пробуя. Сладкая. Соленая. Его. Лена ответила. Сначала неуверенно, потом с нарастающей жаждой. Ее тонкие руки обвили его шею, пальцы впились в мускулы плеч, притягивая ближе. Этот ответный огонь, эта доверчивая отдача, обрушили последние преграды в его разуме. Нежность смешалась с яростным обладанием. Он углубил поцелуй, его язык искал ее, покорял, в то время как руки скользили по ее разгоряченной коже, будоража, зажигая новые очаги пламени.
Арман приподнялся, опираясь на руки по бокам от ее головы. Навис над ней, пожирая взглядом: растрепанные волосы, запрокинутая голова, обнаженная шея с пылающей меткой, полуприкрытые глаза, затянутые дымкой желания, алые, запекшиеся от поцелуев губы. Его. Только его. Навсегда. Его девочка.
Лена протянула ладонь, робко коснулась его щеки. Этот нежный жест, эта доверчивая ласка, смахнувшая на мгновение тень страха с ее лица, пронзила его сильнее любого крика. Он поймал ее руку, прижал к своей щеке, чувствуя биение ее пульса на запястье. Потом повернул голову, поймал указательный палец губами, ощутил его тонкость и слегка прикусил. Ее глаза распахнулись широко, из груди вырвался короткий, разорванный стон — не боли, а неожиданного, острого возбуждения.
Не отпуская запястья, он начал покрывать поцелуями ее руку, поднимаясь вверх, к локтю, к плечу, к той самой, сводящей с ума точке на шее. Его метка. Его знак. Его клеймо и его обет. Он целовал ее шею с почти болезненной нежностью, впитывая запах ее кожи, смешанный с ароматом метки — их связи. Одновременно его ладонь сжимала грудь, лаская сосок, желая оставить на этой белизне не только метку, но и следы своей страсти, своей преданности.
Он спустился ниже, захватив упругий сосок губами. Ласкал языком, посасывал, ощущая, как ее тело выгибается навстречу, как стон вибрирует у нее в груди.
— Арман... — его имя на ее губах, выдохнутое с таким томлением, с такой отдачей, было лучшей музыкой, какую он слышал. Его имя.
Поцелуи продолжили путь вниз, по плоскому пока животу, к тому месту, где сосредоточился самый густой, самый пьянящий аромат ее желания. Лена смущенно прикрыла себя рукой, лицо залилось краской.
— Арман... не надо... туда... — ее шепот был полон стыда и... тайного любопытства.
Она была невинна в таких ласках. Он знал. Это знание разжигало его еще сильнее.
— Надо, птичка, — его голос был низким, хриплым от страсти. Он мягко, но неумолимо отвел ее руку. — Всегда надо, — и опустился между ее бедер.
  
Первое прикосновение языка к ее нежным, влажным, розовым складкам заставило ее вздрогнуть всем телом. Он слышал, как перехватило ее дыхание. Потом — тихий, протяжный стон:
— Ааа... Арман... да...
Она была как мокрый, блестящий, невероятно соблазнительный цветок, раскрывшийся для него. Ее сок, ее сущность — самый сильный в мире дурман. Его дурман. Он ласкал языком, медленно, тщательно, изучая каждую реакцию, каждое вздрагивание, каждый новый томный звук, вырывавшийся из ее груди. Она выгибалась, бедра непроизвольно двигались в такт его ласкам, желая больше, глубже. Он чувствовал, как ее тело напрягается, как она приближается к краю. Но он хотел другого. Хотел, чтобы она разбилась о пик с ним. Когда он внутри.