Золотая красота (ЛП)

— Слушаюсь, отец Кинан.
— Можешь звать меня просто Кинан.
На Кинане черная рубашка на пуговицах и джинсы, а у горла виден белый пасторский воротничок. С самого приезда в лагерь я не видела его без этой детали, если не считать того утра, когда я мельком заметила его с голым торсом — он умывался речной водой. Пасторам не полагается быть такими мускулистыми и так хорошо выглядеть в мягком утреннем свете.
  
— Мог бы и снять этот воротничок, — замечаю я. Он на мгновение касается его пальцами, между бровей пролегает складка.
— Мог бы, но…
— Скучаешь по церкви, — догадываюсь я.
Зеленые глаза Кинана встречаются с моими.
— Скучаю по чувству, что я полезен. Что я тот, к кому люди могут прийти за советом. Мои убеждения… — он вздыхает. — Моя вера искренна. Просто я никогда не умел следовать всем правилам.
Мне хочется спросить, какие именно правила он хотел нарушить, но это кажется слишком личным вопросом. Я пробую зайти с другой стороны:
— Что для тебя значит вера в эти дни?
— Общность. Защита. Лидерство. Мне нравится знать, что люди ждут от меня указаний, куда идти. Церковь всегда была сердцем общины, поэтому я и пошел туда. А сейчас? Понятия не имею, приносит ли то, что я делаю в лагере, хоть какое-то утешение.
Я удивленно вскидываю брови.
— Ты шутишь? Ты остался тем же человеком, и я вижу, как ты вдохновляешь людей. Ты вдохновляешь меня.
Он бросает на меня взгляд, не отрываясь от руля; его глаза сияют ярче, чем когда мы впервые встретились в Брукхейвене.
— Вот как? В таком случае, позволь мне вдохновить тебя на то, чтобы очистить берега реки от пары сотен ходячих трупов.
Кинан тянется через меня и открывает бардачок, набитый музыкальными кассетами.
— Что предпочитаешь? Выбирай, что нравится, потому что мы будем включать это на полную громкость.
Я перебираю их, удивляясь пластиковым футлярам.
— Какая древность.
— Верно? Любимые кассеты моей мамы. Это был её грузовик.
Я резко поднимаю голову при упоминании его матери. Кинан замечает это, и его улыбка гаснет. Более тихим голосом он произносит:
— Если Дексер что-то рассказывал тебе, пока вы были вдвоем… к сожалению, это правда.
— Он рассказал.
Кинан кивает, не отрывая взгляда от дороги.
— Я рад, что он открылся тебе. Нам всем не нравится об этом говорить, хотя, наверное, стоило бы. Блэйз вообще делает вид, что ничего не произошло.
В руках у меня кассета Blue Öyster Cult, и Кинан кивает, чтобы я поставила её. Я вставляю ленту в деку, и через мгновение салон наполняют резкие аккорды «(Don’t Fear) The Reaper».
Кинан опускает стекло.
— Громче. Нужно, чтобы все мертвецы в округе нас услышали.
Я прибавляю звук и опускаю свое окно, чтобы песня перекрывала рев мотора. Оскверненные позади начинают шаркать быстрее, пытаясь не отстать; еще больше их выбирается из реки и из-за деревьев. Вскоре за нами тянется пугающее количество мертвецов — самая большая орда, что я видела.
Двигатель издает скрежещущий звук, когда Кинан переключает передачу. Меня пронзает страх, что мы сейчас заглохнем, но лицо Кинана остается спокойным.
— Какую молитву нужно прочитать, чтобы мы не сломались? — кричу я сквозь гремящую музыку.
Кинан смеется.
— Как насчет: «Твою мать, хоть бы мы не заглохли»? Не переживай. Этот грузовик надежен так же, как скверный характер Блэйза.
Мы едем еще несколько минут, пока дорога не начинает уходить круто вверх. Справа есть еще одно ответвление, и Кинан указывает на него.
— Вот куда должны отправиться оскверненные — вниз, в этот тупиковый каньон. Когда я остановлю машину, мы запрыгнем в кузов: ты будешь поджигать петарды, а я — швырять их.
Таков его план? Звучит как безумие.
— Нас же в клочья разорвут, — протестую я.
— Пока ты со мной, ничто тебя не тронет.
Кинан вырубает музыку, жмет на газ, и мы взлетаем на холм, оставляя шаркающих мертвецов позади. Он паркуется так, что тупиковая часть каньона оказывается прямо под нами, и выпрыгивает наружу.
— Быстрее, за мной.
С бешено колотящимся сердцем я выбираюсь из кабины и спешу к кузову. Кинан помогает мне забраться внутрь, ныряет в ящик с петардами и протягивает мне зажигалку. Я поджигаю фитиль, и он с треском оживает, разбрасывая искры. Кинан замахивается и швыряет петарду в каньон под нами.
Мгновение спустя раздается серия оглушительных хлопков, и каньон заполняется дымом и яркими вспышками. Оскверненные, которые плелись по дороге за нами, разворачиваются и, привлеченные шумом, направляются прямиком к петардам.
Я поворачиваюсь к Кинану с восторженной улыбкой:
— Работает!
В его пальцах уже зажата следующая связка.
— Будь готова поджечь эту. Они быстро перегорают.
Меньше чем через минуту треск в каньоне начинает затихать. Я поджигаю следующую, и Кинан бросает её вниз. Мы повторяем это с дюжину раз, пока дно каньона не заполняется извивающимися телами мертвецов. Стоны и лязг зубов становятся оглушительными.
— Никогда не видела столько мертвецов в одном месте. Их тут, должно быть, сотни, — говорю я, перекрывая шум. — Что теперь?
— Теперь самая жуткая часть, но это самый быстрый способ из всех, что я нашел, чтобы избавиться от такой толпы разом. К счастью, они, кажется, не чувствуют боли. Помоги мне с этой канистрой, — говорит Кинан, и мы подтаскиваем её к краю кузова. Он отвинчивает крышку, и мы начинаем лить скипидар и керосин прямо на головы оскверненных.
Когда топливо пропитывает плотно сбитую массу тел, Кинан поднимает последнюю петарду. Я поджигаю её, и он бросает её вниз. Вспышка, хлопок — и следом раздается мощный гул: пламя мгновенно охватывает каньон.
Я наблюдаю за этим с болезненным любопытством. Здесь нет ни криков, ни воплей, которые поднялись бы, сжигай мы заживо людей. Оскверненные, похоже, даже не осознают, что горят. Они бессмысленно шарахаются из стороны в сторону, превращаясь в пылающие факелы, натыкаются друг на друга и разносят огонь еще дальше. Те, что еще только поднимаются от реки, летят на пляшущее пламя, как мотыльки на свечу.
В нос бьет едкий смрад горелой плоти, воздух наполняется дымом и пеплом. Я отхожу от края, чтобы стало легче дышать.
— Как часто тебе приходится это делать?
— Каждые две-три недели. В лагере станет потише на несколько дней, а потом они снова начнут скапливаться, и придется повторить. Когда будешь выбираться за припасами, ищи петарды и всё, что легко воспламеняется.
Я поднимаю руку и принюхиваюсь к рукаву. Моя одежда насквозь пропахла порохом и горючим. Кинан бросает взгляд на чистое голубое небо.
— День сегодня отличный. Хочешь искупаться и смыть всё это?
Любое предложение звучит лучше, чем перспектива оставаться здесь рядом с пылающими трупами. Движущихся мертвецов почти не осталось, так что мы прыгаем в грузовик и спускаемся к реке.
— Здесь так спокойно, — бормочу я, стоя на берегу и оглядываясь. Ни одного оскверненного в поле зрения. — Я и забыла, как красиво у реки.
— Одно из моих любимых мест в мире, — соглашается Кинан.
Он снимает пасторский воротничок и рубашку, и моему взору открывается его широкая спина и тронутая солнцем кожа. Пасторам не положено выглядеть настолько хорошо, но Кинан, очевидно, и этим правилам не следует. Он скидывает обувь и заходит в воду.
Затем он оборачивается и протягивает мне руку. На меня накатывает воспоминание: ровно пятнадцать месяцев назад он сделал то же самое. Я сбрасываю туфли, вкладываю свои пальцы в его ладонь, и когда я иду за ним в воду, мне кажется, будто конец света наступает заново.
Кинан не отпускает мою руку. Я больше не совсем неопытна, но это не значит, что вид обнаженного мужского тела меня не смущает. Пепел от пожара попал ему на волосы; я тянусь к нему и смахиваю серые хлопья. И только когда он смотрит на меня сверху вниз с нескрываемым напряжением в глазах, я осознаю, насколько интимным вышел этот жест.