Золотая красота (ЛП)

— Ты тупая? У тебя вместо мозгов дерьмо, девочка?
Ру смотрит на меня огромными голубыми глазами, ее рот упрямо сжат, подбородок выдвинут вперед.
— Наверное, ты хотел сказать: «Спасибо», Дексер Леджер.
Я моргаю. А потом взрываюсь смехом. Усталым, отчаянным смехом. Я прислоняюсь к дереву и сползаю по нему вниз, пока ноги не оказываются вытянутыми передо мной. Ру стоит надо мной, нахмурившись в замешательстве.
  
— Что смешного?
— Абсолютно ничего, черт возьми.
— Ты должен сказать ему, чтобы он перестал.
— О, спасибо, мне это и в голову не приходило, — бормочу я.
Она ищет другую идею.
— Тогда… тогда ты должен позвонить в полицию.
Я качаю головой. Эта девочка понятия не имеет, как устроен мир. Копам плевать на таких, как я. Им было насрать, когда отец забил маму до смерти и заявил, что она упала.
— Тебе совсем некуда пойти? — умоляет она.
Я вытираю кровь с носа и подбородка и смотрю на нее. Единственное место, куда я хотел пойти — это в небытие, желательно так, чтобы не гореть в аду вечность. Мама всегда была за церковь, и я знаю, что ее сердце там, за гробом, разобьется, если я сам себе причиню вред. Вот почему я хотел, чтобы отец сделал это за меня.
— Я никому не нужен.
— Мне нужен, — говорит она, и в ее глазах вспыхивает гнев. — Ты можешь… можешь жить в нашей гостевой комнате. Мама не будет против.
Доктор Адэр была бы против. Очень даже против. Но слова «гостевая комната» заставляют меня проглотить резкий ответ — я вспоминаю то, что Кинан сказал мне на похоронах мамы, его красные от горя глаза. Ты можешь прийти и пожить у меня. Там есть гостевая комната.
Я смотрю на Ру Адэр — хорошенькая, как кукла, с золотыми волосами и большими голубыми глазами. Словно принцесса из сказки, только спасает она меня. Она чуть не получила по лицу ради меня. Я поднимаюсь и отряхиваю джинсы от земли и листьев, глядя на нее и не зная, что сказать.
— Эм. Всё будет нормально. Спасибо, — бормочу я. Я никогда не умел красиво говорить. Я разворачиваюсь в сторону церкви и ухожу, оставляя Ру смотреть мне вслед.
Кинан забирает меня к себе — мой восемнадцатилетний брат, который учится на пастора. Места у него немного, и если он и жалеет, что предложил мне жить вместе, то старается этого не показывать. Мы с Кинаном спрашиваем Блейза — ему восемь, он ровесник Ру, — не хочет ли он тоже жить с нами, но он просто показывает нам средний палец и уходит. Я смотрю ему вслед, и грудь сжимает от беспокойства. Единственное, что меня удерживает — я никогда не видел, чтобы отец хоть пальцем тронул Блейза. Его грушей для битья был я, а потом я стал тем, кто знал.
Проходят годы, я почти не разговариваю с Блейзом. Я почти ни с кем в этом городе не разговариваю и бросаю школу. За нас двоих говорит Кинан — когда он не читает проповеди, он ходит и репетирует их, болтает по телефону или треплется с соседями. Человек никогда не затыкается. Большую часть дней я охочусь, снимаю шкуры и продаю мясо и мех, чтобы на столе была еда. Занимаюсь своим делом.
Но я вижу её. Вижу часто. Как только появляется Ру, я ныряю в переулок или прячусь за машину, сердце в груди колотится, и я даже не знаю почему. Может, мне стыдно, что она видела меня в худший день моей жизни. Как только я скрываюсь из виду, я подглядываю за ней из-за угла или кустов, как чертов маньяк.
Она превращается в настоящую красавицу. Прекрасна, если честно. Все в городе ее знают. Все здороваются и хотят поговорить, и у нее есть улыбка для каждого. Больно смотреть на то, как она красива. Один взгляд на нее вызывает щемящую боль в груди. Воспоминания о ней преследуют меня во снах, и по утрам я чувствую вину — ведь Ру пришла бы в ужас, узнай она, что такой грязный ублюдок, как я, гадает, так ли мягки ее губы, как кажутся, и какова она на ощупь, если прижать ее к груди.
Однажды ночью я иду домой в темноте, перекинув через плечо тушу кабана, и натыкаюсь на машину, стоящую на пустынной дороге. Багажник открыт, кто-то катит запаску к заднему колесу. Кто-то с золотыми волосами, заплетенными в тяжелую косу. Я замираю прежде, чем она успеет меня увидеть или услышать. Прошли годы. Теперь она высокая и стройная, как ивы у реки.
— Что ты здесь делаешь одна-одинешенька, Красавица? — шепчу я себе под нос. Именно так я называю ее про себя. Красавица. Как в той сказке. Не знаю в какой точно, но уверен, что там есть принцесса с таким именем.
Она несколько минут возится с домкратом, а потом отшвыривает его. Он со звоном падает на асфальт, и она ругается. Ну, она говорит «черт возьми», отчего я улыбаюсь в темноте. Кинан тоже так говорит. Я же говорю просто «блять». Через минуту она поднимается и идет пешком в сторону города.
Я выхожу на дорогу, глядя ей вслед. Я даже открываю рот, чтобы окликнуть ее, но я грязный, в крови и не брился четыре дня. Я, скорее всего, напугаю девчонку и заставлю ее с криком бежать прочь. Я кладу добычу и беру домкрат. Она облегчила мне задачу, разложив все инструменты на дороге, да и запаска лежит рядом. Смена колеса занимает всего несколько минут, затем я убираю инструменты и пробитую шину в багажник. Я вижу Ру впереди на длинной прямой дороге, просовываю руку в окно водителя и нажимаю на гудок — громко и протяжно. Она оборачивается и спешит назад, но я уже вскинул кабана на плечо и скрылся в лесу.
Я наблюдаю за ней из зарослей. Когда она улыбается, видя замененное колесо, я прислоняюсь к дереву, чувствуя в груди теплое жжение. Приятно спасти ее хоть немного — так же, как она когда-то спасла меня. Снова слышны цикады и ночные звуки, улыбка исчезает с моих губ. Теперь мы квиты, и я могу перестать о ней думать. Эта симпатичная девчонка с золотыми волосами больше никогда не должна занимать мои мысли.
Наши дни
Мои веки вздрагивают, и в череп тут же вонзается ослепительно белый свет. Тело кажется тяжелым, руки и ноги что-то сковывает. Поморгав, я опускаю взгляд и понимаю, что это… простыня? Белоснежная простыня и нежно-голубое одеяло крупной вязки. Свет, сверлящий мне голову, исходит от люминесцентной лампы, стены вокруг выкрашены в почти белый цвет. Ни одного кровавого отпечатка руки или разбитого окна.
Что ж, я мертв. Наверняка, потому что чистые простыни и опрятные комнаты остались в том времени, когда мир еще не сгорел дотла. Видимо, меня укусили, и это моя лихорадочная галлюцинация перед превращением, хотя я представлял, что всё будет куда забористее, учитывая, как люди потеют и кричат перед тем, как их глаза белеют, а зубы начинают щелкать.
За дверью слышны шаги. Легкие, целенаправленные — значит, человек жив, а не один из ходячих. Зрение всё еще затуманено, и когда из-за угла появляется фигура, я усиленно моргаю, пока она не обретает четкость. Эта девушка словно окружена ореолом прекрасного золотого цвета. Пряди светлых волос обрамляют нежное лицо, на плече лежит длинная толстая коса. На ней светло-голубой медицинский костюм, который оттеняет ее голубые глаза. Она мучительно красива, как первый солнечный день после суровой зимы. Увидев, что я очнулся, она улыбается.
— Добро пожаловать в Башню. Вы были ранены там, в Оскверненных землях, но теперь всё будет в порядке.
Это она. Красавица. Меня накрывает волна облегчения. Она жива? Я думал, все хорошие и порядочные люди в этом мире подохли с криками несколько месяцев назад. Если только это не рай, и она не мой ангел? Или, что более вероятно, она скажет, что я ошибся адресом, и отправит меня прямиком в ад.
Я пытаюсь сесть, но руки прижаты. Раздается лязг, что-то впивается в запястья. Чувство покоя и чуда мгновенно испаряется — я понимаю, что прикован наручниками к кровати. Ру кладет руку мне на грудь, побуждая снова лечь, но я только сильнее дергаю за оковы.
  
— Какого хера? Сними с меня это дерьмо.
— Наручники — просто мера предосторожности. Мы снимем их, как только убедимся, что вы не заражены.
Красавица — Ру — держит меня на цепи, лишив возможности защищаться. Если сейчас сюда зайдет Оскверненный, мне крышка. Разорвут в клочья на этой гребаной койке.