Сегун I (СИ)

Масато закашлялся, его хватка ослабла.
Я сделал стремительный шаг назад, создав дистанцию в пол- аршина, и, используя инерцию своего же отхода, развернулся всем телом.
Вертушка, закрученная по широкой размашистой траектории прошла мимо его блока и всей своей силой врезалась ему в грудь, чуть левее центра.
Раздался звук, похожий на тяжелое падение бревна оземь. Воздух вырвался из лёгких противника… Тадзима оторвался от земли и на мгновение повис в воздухе, его глаза расширились от неожиданности, а затем гравитация забрала своё. Он рухнул на спину, ударившись о землю так, что пыль поднялась облаком.
  
Тут же, не теряя ни секунды, я поднял с земли свой боккэн, и, прежде чем он успел отдышаться, приставил закруглённый кончик тренировочного меча к его горлу. Аккуратно. Чётко. Над кадыком…
В небе по- прежнему парили бумажные карпы и драконы. Люди вокруг стояли, как вкопанные… Никто не мог поверить в увиденное. Удалой малец только что одолел на их глазах опытного воина…
Я же не мог сказать, что эта победа далась мне легко. Я стоял над Тадзимой и тяжело дышал. Пот струился по вискам. Левое плечо горело огнём, но я держал клинок неподвижно.
В углу зрения двойник медленно, почти нехотя, кивнул.
— Эффектно. Рискованно. Глупо. Ты использовал приёмы, которых здесь не знают. Это вызовет вопросы. Но… победа есть победа. Шанс был 79.1%. Ты уложился в рамки. Молодец.
Мысленно, со всей силой, я послал его туда, куда даже солнечный свет не доходит. И почувствовал лёгкую пьянящую эйфорию. Она поднялась из живота, согрела грудь, заставила губы дрогнуть в улыбке, которую я сразу же погасил.
Я победил сам. Без её тотального контроля. Пусть и использовал её подсказки. Но последний удар… он был моим…
Тадзима лежал на земле и какое — то время даже не пытался подняться. Он просто неверящим взглядом смотрел на звездное полотно неба, на проплывающих бумажных карпов, и пытался успокоить дыхание…
А когда ему это удалось, он вдруг искренне рассмеялся.
Смех прокатился по площади и весенним ручьем смыл всё напряжение, царившее в воздухе.
— Ха! — выдохнул он, и его смех надорвался в покашливании. Он приподнялся на локтях, игнорируя мой боккэн у горла. — Ха- ха- ха! А ты… ты хорош! Вот так поворот! Ловко! Проклятый горный дух, да ты настоящий мастер!
Его люди, до этого замершие как статуи, слегка пошевелились. На их лицах было отчетливо видно изумление, смешанное с грубым восхищением.
Масато с усилием перекатился на бок, откашлялся, и начал подниматься, отталкиваясь от земли ладонью. Я, движимый импульсом мира, протянул ему руку.
Его боккэн легко, но ощутимо щёлкнул по моему запястью.
— Оставь, юноша, — произнес он, и смех угас на его лице, уступив место суровой маске достоинства. — Поражение — это одна чаша. Унижение — другая. Не подливай из второй в первую. Позволь мне испить свою до дна без посторонней помощи.
Он поднялся и стряхнул пыль с плеч. Его движения были медленными, полными глубинного переосмысления.
Я же совершил то, что требовал ритуал этого мира: лёгкий, но безупречный поклон из поясницы.
— Встреча с вашим мастерством стала для меня высочайшей честью. — сказал я, и это было сказано без притворства. Он заставил меня выложиться на полную. — Меня зовут Кин Игараси.
— Кин… Игараси, — произнес он, пробуя слог за слогом, как гурман пробует редкое блюдо. — Ты и вправду блестишь, парень… Это имя с историей и с нелегким грузом, и оно подходит тебе. Я же — Масато Тадзима. Глаза и меч Совета Старейшин Ига для этих долин. — Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до одного шага. — И знаешь что, Золото, побывавшее в штормах? Такие, как ты, не должны ржаветь на окраинах. Твоё место — в горниле битвы.
Он повернул голову, бросив взгляд на толпу, на соломенные крыши, на горы, чёрным частоколом вставшие на краю мира.
— Здесь ты — диковинка и местное божество для крестьян. А там… — он кивнул куда- то на северо- восток. — Ты сможешь стать клинком, дланью и громким голосом. Совет стареет. И ему нужна новая кровь, именно та, что видит мир под иным углом…
Тадзима перевел взгляд на своих людей, а потом вновь взглянул на меня, слегка сощурившись.
— Пойдем с нами. Ты получишь надел, способный прокормить десяток семей. Получишь статус дзи- самурая — воина с именем, с правом на фамилию, с местом у огня во время совета. Ты получишь своих людей, закалённых в стычках. Получишь возможность формировать судьбу этой земли. Это больше, чем жизнь, юноша. Это предназначение!
Его слова повисли в воздухе, как перезрелые плоды с ядовитого дерева.
Я снова поклонился. Но на этот раз поглубже, скрыв лицо, купив драгоценные мгновения для раздумий.
— Ваше предложение, Тадзима- сама, — честь, от которой земля уходит из- под ног у горного отшельника, — начал я, тщательно подбирая слова. — Оно падает на почву, ещё не вспаханную для таких семян. Позвольте… позвольте этой почве осесть. Позвольте мне обдумать ваш дар, как обдумывают путь через знакомый перевал.
Масато практически ничем не выдал свое разочарование… В уголках его глаз зашевелились крошечные тени неудовольствия, будто портрет на слегка помятом свитке. Его люди, стоявшие сзади монолитной стеной, переглянулись. Один, тот, что был помоложе, едва слышно щёлкнул языком.
— Обдумать… — протянул Тадзима. — Время — это роскошь, доступная лишь тем, кто уверен в своей безопасности, парень… Волк, который медлит у входа в логово, остаётся с пустым брюхом. Или сам становится шкурой на полу. — Он бросил взгляд на замершего старосту. — Однако… Совет ценит волю. Навязывать путь тому, кто может стать столпом, — глупость. Мы завершим дела здесь, проверим окрестные деревни, а затем вернемся за твоим ответом.
— Благодарю. — сказал я. Тадзима только что даровал мне передышку, и это дорогого стоило…
Масато кивнул, резко развернулся на каблуке, и его хаори взметнулось тёмным крылом. Он направился к Кэнсукэ, который стоял в позе чиновника, ожидающего порки от вышестоящего начальства.
— Староста, — голос Тадзимы вновь стал гладким и безличным, как отполированная поверхность меча. — Мне нужны отчёты по осеннему сбору и списки потерь после последних беспорядков, а также планы по укреплению частокола к зиме. И хотелось бы еще учесть текущие запасы продовольствия. Пройдемте в ваш дом. Не будем лишать людей праздника…
Кэнсукэ закивал, засуетился, его лицо стало маской почтительности, под которой пряталась вековая усталость пахаря.
— Конечно, почтенные господа, сию минуту, прошу извинить за беспорядок и скудость…
Он бросил на меня быстрый, сложный взгляд и повёл высоких гостей прочь, в тёмные провалы между домами. Толпа расступилась перед ними, как колосья перед серпом, а потом хлынула ко мне…
Одобрительное гудение, возгласы, сдавленные восклицания — всё это смешалось в звук, похожий на ветер в бамбуковой роще, который нарастает, наполняя всё пространство в округе.
Первым подошёл Тоё, сын рыбака. Его лицо сияло, как отполированная медная монета в лунном свете.
— Кин- сама! Это было… невероятно! Я никогда не видел ничего подобного! Ты сражался, как бог, а потом — бац! И он на земле!
За ним потянулись другие мужчины. Каждый норовил хлопнуть меня по плечу и сказать доброе слово. Женщины, те самые, что шили мне кимоно, смущённо улыбались, пряча лица в рукава, как птицы прячут клюв под крыло. Дети, те самые мальчишки и девчонки, что помогали раскрашивать змеев, визжали от восторга, бегая вокруг меня, как щенки вокруг большого пса.
— Наш демон с синими глазами победил! — закричал один из них, мальчуган лет семи, с разбитой коленкой и озорными глазами, полными звёзд. — Видал? Видал, как он его шваркнул?
  
— Наш демон победил! — подхватили другие, и крик стал песней, наивной и чистой, как родниковая вода.
Я не мог сдержать улыбку. Она сама вырвалась наружу, как первый луч солнца из- за горы. Я кланялся в ответ на поклоны, кивал, говорил короткие слова благодарности, которые терялись в общем гуле, а сам искал взглядом Каэдэ…