Дитя Шивай (ЛП)

Я вешаю платье в шкаф и устраиваюсь на койке на ночь, прикрутив фитиль фонаря. Мысли возвращаются к уроку этим ранним утром, и снова вопросы наводняют разум. Это то, что мне придется делать каждую ночь? Не то чтобы я возражаю, но это может оказаться сложным, если мне когда-нибудь придется делить комнату. Одобрила бы Лианна? А мне не всё ли равно? Могу ли я вообще сделать это сама?
  
Именно последний вопрос останавливает поток мыслей. Ничто другое не имеет значения, если я не смогу сделать для себя то, что Вакеш так легко сделал для меня. Я переворачиваюсь на спину, глубоко выдыхаю и, нахмурив брови от решимости, просовываю руку между ног. Я в точности повторяю его движения. Круг здесь, завиток там, легкое погружение и скольжение. Мой живот сжимается, и тело дергается прочь от руки в явном неодобрении.
Слишком сильное давление. Попробуй снова.
Двадцать минут спустя я рычу от разочарования. Если Вакеш может вызвать мою разрядку за секунды, нет причин, почему я не могу сделать то же самое. Я раздумываю, попробовать ли снова. Раздумываю, позволить ли снам захватить меня и попробовать утром. Раздумываю о смоле.
Как быстро я смогу найти поставщика в А'кори?
Я решаю дернуть за шнур колокольчика для прислуги. Через пять минут раздается стук, и я открываю дверь, чтобы увидеть довольно помятого со сна капитана с усталым взглядом.
Прижимая простыню к груди, я просто говорю:
— Эль. Много эля.
Он хмыкает, уходя выполнять мою просьбу. Я спрячу улики и помоюсь до того, как Вакеш придет утром. То, чего он не знает, не навредит мне и не приведет к потенциально смущающим вопросам о моей несостоятельности.
Я радостно подскакиваю через комнату, когда раздается стук, объявляющий о моей ночной доставке. Улыбка быстро сходит с лица, когда я встречаю Вакеша с другой стороны двери — вид у него наполовину мрачный, наполовину дерзкий. Он поднимает кувшин с элем, раскачивая его на пальце, и выгибает бровь.
Я расправляю плечи, вызывающе вскидываю подбородок и с простым «Спасибо» тянусь за кувшином.
Он лишь отдергивает его, прежде чем протиснуться в мою комнату.
— Не знала, что капитан — один из твоих шпионов, — сладко говорю я, поправляя простыню, обернутую вокруг тела. Закрывая дверь, я мысленно готовлюсь к разочарованию, которое, несомненно, вот-вот сорвется с его губ.
— Небольшой совет, миажна? — он улыбается. — Просто прими как данность на всю оставшуюся жизнь, что каждый встречный — один из моих шпионов, и тебя больше никогда не застанут врасплох.
Это хороший совет, но я не собираюсь говорить ему, насколько серьезно я его восприму.
Вакеш усаживается на стул напротив моей койки, так что я устраиваюсь на краю кровати. Он ставит кувшин на стол, дразняще, и медленно толкает его ко мне.
— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он, скрестив руки на груди и пригвоздив меня взглядом.
— Не особо, — признаюсь я.
— У нас с тобой был уговор. Возьми это под контроль, или я ссажу тебя с корабля, прежде чем мы достигнем А'кори.
Я хочу закричать, что мы не заключали сделку, что он ведет себя как властный говнюк и что ему не стоит лезть не в свое дело. Но он прав, и мы оба это знаем. Я не могу напиваться до беспамятства каждую ночь; хватит одного эпизода, одного утра, когда я проснусь, сражаясь за свою жизнь, и никто никогда не подпустит меня к королю.
— Разве это не… — Вакеш вздыхает, и я с недоумением наблюдаю, как он пытается собраться с мыслями. — Разве урок не возымел желаемого эффекта?
— Я же сказала, что возымел, — отвечаю я, хмурясь в замешательстве.
— Но тебе не понравилось? — предполагает он, кивая головой, словно это единственный разумный вывод. — Тебе правда стоит хотя бы попытаться самой. Это совершенно другой опыт.
Я сглатываю комок в горле и приказываю щекам не краснеть. Я не чувствовала себя таким ребенком с тех пор, как в двенадцать лет заглянула за конюшни и нашла мальчика-ровесника со спущенными до лодыжек штанами, самозабвенно сжимающего себя в кулак. После того как я потребовала имя мальчика, Лианна нарисовала мне довольно грубую анатомическую схему, чтобы объяснить, что именно я видела, и я больше никогда не видела этого мальчика.
— Или не пробуй вовсе, — быстро добавляет Вакеш, пренебрежительно отмахнувшись и стараясь не встречаться со мной взглядом. — Это не для всех, и если тебе не понравилось…
— Понравилось, — говорю я, и его взгляд взлетает к моему. — Мне понравилось.
— Но? — спрашивает он, приподнимая бровь.
— Но…
Как, во имя Терра, он ожидает, что я поведу этот разговор, не сгорев со стыда?
Я закидываю ногу на ногу, и его взгляд скользит по моей коже, когда простыня соскальзывает в сторону, обнажая бедро. Раньше я никогда не чувствовала необходимости быть с ним чрезмерно скромной, но теперь, по причинам, которые я все еще пытаюсь осмыслить, эта узкая полоска открытой кожи кажется уязвимой. И все же в этом есть и неоспоримое чувство власти.
— Помнишь, как мы начинали мои уроки с кинжалами? — спрашиваю я.
Он улыбается и давится смешком, который быстро маскирует ужасно фальшивым кашлем, пытаясь вернуть лицу серьезность. Я притворно-сердито щурюсь на него. Он обещал никогда больше над этим не смеяться. Полагаю, он старается изо всех сил, и, учитывая обстоятельства, я вряд ли могу его винить.
— У тебя это выглядело так легко, — продолжаю я. — Ты стоял во дворе и метал кинжал за кинжалом, и каждый ложился вплотную к предыдущему в самый центр мишени.
Его глаза блестят, и я вижу, что он погрузился в наше общее воспоминание.
— Ты был так уверен в себе, ни разу не заколебался, не дрогнул. Глядя на тебя, я помню, как на мгновение подумала, что могла бы быть так же хороша, как ты, будь у меня твоя уверенность.
Его губы расплываются в искренней, широкой улыбке; это великолепно.
— Ты мне этого не говорила, — говорит он, подавляя очередной смешок. — Я всегда гадал, о чем ты думала, когда выхватила кинжал со стойки и, глядя мне прямо в глаза, метнула клинок через двор, даже не взглянув на мишень.
Все его лицо становится пунцовым, как свекла, а на шее и лбу вздуваются вены.
— Ладно, можешь смеяться, но только в этот раз.
Я улыбаюсь, когда он дает себе волю, и прекрасный смех срывается с его губ.
— Звезды, — выдыхает он, — я думал, Петрон убьет тебя, когда твой кинжал нашел свою цель в его руке.
Я не могу сдержаться и тоже смеюсь над этим воспоминанием. Мой кинжал отклонился от цели добрых десять пядей, прочно вонзившись в руку любимого сына генерала. Он был самодовольным ублюдком, и даже Бронт простил меня за это, сказав, что любой, кто стоит достаточно близко к мишени, чтобы получить клинком, заслуживает того, что получил. Петрон взял несколько месяцев на восстановление, и инцидент был быстро забыт всеми, кроме Вакеша, который бесконечно меня этим подкалывал.
— Прошли месяцы, прежде чем я научилась попадать в центр мишени, — продолжаю я.
— У тебя ушло меньше недели, — поправляет он, и я закатываю глаза.
— Суть в том, что в тот день я усвоила ценный урок. Практику ничем не заменишь, и ни один навык не отточить, не вложив в это время.
— Значит, — говорит он, нахмурившись, — тебе нужно время?
— Мне нужна практика, — говорю я. — И, может быть, немного инструкций?
Кажется, его немного удивляет эта просьба, но он задумчиво кивает и соглашается. Я признаюсь ему, что моя ранняя попытка с треском провалилась, и он не смеется и не отпускает шуточек, просто слушает, пока я не закончу.
— Ты сказала, что делала всё точно так, как я тебе показал? — с любопытством спрашивает он, слегка приподнимая бровь.
  
— В точности, — говорю я.
Он кивает, словно я только что подтвердила его подозрения.
— Это не спарринг, Вари. Заученные движения тебе не помогут. Дело не столько в движениях, сколько в ощущениях, а я не могу научить тебя чувствовать. Это зависит только от тебя.
— Это совершенно не помогает, — сухо улыбаюсь я.