Дитя Шивай (ЛП)

— Ты провела весь день, избегая меня, прежде чем отказала, так зачем бы тебе искать меня тем утром? Если только ты не пришла принять мое предложение, а потом что-то заставило тебя передумать?
Как бы мне ни было ненавистно, что он это разгадал, что теперь он знает, как близка я была к тому, чтобы прийти к нему, я не отрицаю этого. В любом случае, это не имеет значения. Я отрываю взгляд от него и смотрю в окно.
  
— Даже если бы это было правдой, это ничего не меняет, — выдавливаю я себе под нос.
— Думаю, могло бы, — мягко говорит он, — в зависимости от того, что именно заставило тебя передумать.
Не уверена, спрашивает ли он, но я не произношу ни слова. Я уже сказала слишком много, выдала слишком многое. Гордость не позволяет мне озвучить, что именно мысль о том, что он делит ложе с той женщиной, приняла решение за меня. Я не доставлю ему удовольствия знать, что он меня ранил.
Он берет меня за подбородок пальцами и возвращает мой взгляд к своему.
— Я знаю Сисери более двухсот лет, и ни разу у меня не возникало желания затащить ее в свою постель.
У меня внутри все обрывается, и я медлю отстраниться: его глаза кажутся такими искренними. И все же я видела эту женщину, и ничто, сказанное любым мужчиной на Терре, не убедит меня, что она для него нежеланна.
— Она кажется полностью убежденной в обратном, — говорю я, высвобождая подбородок из его пальцев.
— Меня не интересуют мысли или чувства этой женщины. Однако мне было бы очень интересно услышать о твоих собственных желаниях, как только этот вопрос будет закрыт, — говорит он, обходя меня, когда в дверь стучат.
Опираясь о край массивного стола, он держится расслабленно, но каким-то образом все равно выглядит настоящим генералом короля. Его лицо принимает выражение уверенной властности, и я ругаю себя за то, что нахожу это привлекательным.
Он тянет меня за руку и устраивает между своих бедер. Прежде чем я успеваю возразить, он говорит:
— Войдите.
Его руки обвивают мою талию, и он притягивает меня ближе, пока моя спина не прижимается плотно к его груди.
— Смотри, — требует он.
Я напрягаюсь в его руках, в ярости от приказа или от того факта, что он трогает меня — или от того и другого сразу. Я дергаюсь, чтобы отстраниться, когда дверь распахивается настежь.
Первым входит Кишек, следом за ним — Сисери. Судя по ее платью, она, по-видимому, сочла наряд, в котором я ее видела, вполне подходящим для повседневной носки. Прозрачный темно-зеленый шелк ее платья повторяет каждый изгиб ее тела; он искусно сшит так, чтобы напоминать змеиную чешую, вьющуюся от пола до горла. Горсть чешуек продуманно расположены в изобилии, чтобы скрыть ее самые интимные места.
Соблазнительная улыбка приподнимает уголки ее губ, и она бросает томный взгляд на генерала из-под густых, трепещущих ресниц. Ее улыбка меркнет почти незаметно, когда взгляд прослеживает линию его рук на моей талии. Но она быстро приходит в себя, снова загораясь, стоит ей взглянуть на генерала.
Кишек обходит ее и передает генералу сложенный лист бумаги, который тот немедленно бросает на стол. В отличие от того, что я видела в доме ее матери, печать на нем цела, а почерк, которым адресовано письмо генералу, принадлежит другой руке.
— Спасибо, — говорит генерал своему другу, взглядом отпуская Кишека из комнаты.
Она делает томный шаг вперед; ее голос мягок и притягателен, когда она говорит:
— Могу я чем-то помочь вам, генерал? Вы знаете, я в вашем полном распоряжении, как всегда.
Если ее слов было недостаточно, чтобы я разгадала смысл, язык ее тела не оставляет у меня сомнений в ее намерениях. Я напрягаюсь, готовясь выбраться из его рук, когда объятия генерала сжимаются еще крепче. Ее взгляд метнулся к движению его большого пальца на моем животе, и лицо исказилось от презрения.
Полный ненависти взгляд, которым она меня сверлит, убеждает меня сладко улыбнуться этой женщине и откинуться спиной на грудь генерала. Он ясно дал понять, что я никуда не уйду, пока не стану свидетелем всего этого, а женщина, похоже, предпочла бы, чтобы я была где угодно в мире, только не там, где нахожусь. Хоть я и не придаю этому особого значения, но нахожу, что больше, чем любого другого фейна, встреченного мною до сих пор, именно ее мне хотелось бы вывести из равновесия сильнее всего.
— Рад слышать это от тебя, — говорит он; его губы касаются моего виска, когда он произносит это. — Полагаю, вы двое уже встречались.
— Официально — нет, — говорит она; ее прелестное лицо искажается под давлением стиснутых челюстей.
— Сисери, — его голос становится смертельно опасным, — это Шивария, миажна.
Ее глаза расширяются, даже когда мое горло горит. Я подавляю каждое воспоминание, грозящее захлестнуть меня, когда она склоняет голову в легком поклоне приветствия. Удивленная ее реакцией, я не могу не задаться вопросом, что же она слышала обо мне такого, что объясняло бы столь резкую перемену в ее поведении при звуке моего имени.
— Разве она не прелестна? — мурлычет он, касаясь губами основания моей шеи.
— Она изысканна, — соглашается та.
Я не принимаю комплимент близко к сердцу. Ясно, что в этот момент она согласилась бы с чем угодно, что скажет генерал, а мужчина позади меня подвергает ее особому виду пытки, которой я, как мне неловко признать, наслаждаюсь.
— Рад, что ты согласна, — говорит он. — А теперь, можешь объяснить мне, как Шивария пришла к выводу, что мы с тобой делим ложе?
Женщина напрягается, заметно бледнея, когда говорит:
— Уверена, я вовсе не хотела создать у нее такое впечатление.
Губы генерала дразнят мочку моего уха, и он шепчет достаточно громко, чтобы она услышала:
— Ты ей веришь?
Он действительно спрашивает меня? Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. Но он уже знает ответ. Я не верила ему из-за нее и того, что она мне сказала.
Он целует меня в переносицу и тихо говорит:
— Я тоже.
— Кишек, — зовет генерал.
Мужчина, должно быть, ждал вызова, так как оказывается в комнате еще до того, как я замечаю, что он вошел.
— В казармах есть свободные камеры? — спрашивает генерал.
— Много, — отвечает Кишек со слишком уж нетерпеливой улыбкой.
— Ты же не серьезно, — фыркает Сисери. — Это была безобидная шутка. Я не шпионка. Я даже не читала его! — она указывает на сложенную бумагу, отброшенную генералом.
— Ты совершенно меня не поняла, — заверяет ее генерал.
Она издает облегченный вздох.
— Спасибо, Зейвиан.
— Я отправляю тебя в казармы не за украденное тобой послание, — говорит он, — несмотря на то, что оно является собственностью короны. Я отправляю тебя туда за то, что ты украла у меня два дня с миажной, которые я никогда не верну.
Что происходит?
Даже Кишек выглядит потрясенным; его глаза округляются от этого заявления.
— Позволь мне выразиться предельно ясно, Сисери, — генерал понижает тон, предупреждая. — Если ты когда-нибудь снова ворвешься в мои покои, я отправлю тебя в Бракс. А если ты когда-нибудь снова вмешаешься в дела Шиварии любым способом, который она или я сочтем неприятным, я велю Ришу сковать твой дар и отправить тебя в Ла'тари.
Она бледнеет при последних словах, и даже я нахожу это несколько суровым. У меня нет сомнений, что в любом случае это было бы смертным приговором. Кишек хватает ее за руку и вытаскивает из комнаты; толстая деревянная дверь, которую он закрывает за ними, заглушает ее протесты. Я выдыхаю, разминая плечи. По крайней мере, теперь я знаю, что мужчина не в сговоре с ее семьей. Это могло бы стать сложным препятствием, учитывая всё, что я узнала в их поместье.
  
Генерал поворачивает меня лицом к себе, заправляя выбившийся локон мне за ухо, и говорит:
— Я оставлю длительность ее наказания на твое усмотрение.
Мои брови взлетают вверх, и я недолго раздумываю, не отказаться ли от предложения, но передумываю. Он дарит мне ее наказание за то, как она обошлась со мной. Она не умрет, посидев пару дней в камере, хотя я не совсем уверена, будет ли она отбывать приговор генерала или мой собственный.