Незнакомка. Снег на вершинах любви

— Кому бы говорить о младенцах, — прошептала Люси.
— Послушай-ка, барышня, можешь огрызаться сколько влезет, меня это не задевает. Молодежь в твоем возрасте нахальная и самоуверенная, так было и, видно, так будет. Особенно нынешнее поколение. Ты просто выслушай меня — вот и все, а если тебе стыдно глядеть мне в глаза…
— Это мне-то стыдно! — отозвалась Люси, но не шелохнулась.
  
— Так ты поедешь к тете Вере или нет?
— Я даже не знакома с твоей тетей Верой.
— Я у тебя не о том спрашиваю.
— Как я могу поехать одна к кому-то, с кем я даже не знакома, да и чего ради? Чтобы обманывать там соседей?
— Но их никто не будет обманывать, — сказала мать.
— Что же им скажут, мама? Правду?
— Что-нибудь да скажут, — ответил отец. — Мол, муж служит в армии. За границей.
— Ну, на этот счет ты мастер, что и говорить. Но я предпочитаю правду!
— Тогда, — сказал он, — что же ты будешь делать, коли ты забеременела, да еще от человека, которого — как мама мне сказала — ты на дух не переносишь?
Она повернулась так резко, словно собиралась броситься на него.
— Я не стыжусь. Перед тобой мне нечего стыдиться!
— Осторожно, прикуси-ка язык! Я ведь могу задать тебе трепку, не погляжу, что ты такая боевая.
— Люси, — вступила мать, — если тебе не хочется ехать к тете Вере, тогда чего же ты хочешь? Скажи нам.
— Вы ведь мои родители. Вам всегда до смерти хотелось быть настоящими родителями…
— Итак, — сказал отец, поворачиваясь к ней, — если ты хочешь выйти за этого Роя Бассарта, а мы думали, что так оно есть вплоть до сегодняшнего дня, и поэтому поддерживали тебя — это одно. Но я говорю совсем о другом. Что он из себя представляет, я раскусил, и чем меньше о нем говорить, тем лучше. Я и так все понимаю, и нечего повышать голос. Он старше тебя, отслужил в армии и решил, что может воспользоваться неопытностью семнадцатилетней школьницы. Так оно и вышло. Но им пускай занимается его собственный отец, Люси, его папаша, большая шишка, великий педагог, пусть он попробует вдолбить что-нибудь своему сыночку. Да, его папаша дерет нос, думает, он лучше других, но, сдается мне, сынок ему еще устроит сюрприз. Я же думаю только о тебе, Люси, и о том, что сейчас для тебя важнее всего. Ты ведь понимаешь; меня заботит твоя учеба — ты же всегда мечтала о колледже, правда? И теперь вопрос стоит так — это все еще остается твоей мечтой или нет?
Люси не удостоила его ответом.
— Хорошо, — сказал он, — остается считать, что ты все еще хочешь учиться. Пойдем дальше. Итак, я готов сделать все, что в моих силах, лишь бы твоя мечта сбылась… Ты слушаешь меня? Все, чтобы твоя мечта сбылась, понимаешь? Потому что я не хочу, чтобы этот так называемый ветеран, — а я бы ему с удовольствием свернул шею, — взял и разбил твою мечту раз навсегда… Да, все, — продолжал он, — даже то, что обычно не делают и что некоторые сочли бы недопустимым. — Он подошел поближе к кровати, чтобы его не могли услышать из соседней комнаты. — А теперь, прежде чем я стану продолжать, скажи, ты догадываешься, что я имею в виду?
— Ты бросишь пить — ты это имел в виду? Виски тут совсем ни при чем. Дело не в виски.
— Неужто?
— Да! Дело в ребенке!
Она отвела взгляд.
— В незаконном ребенке, — повторил он. — И если ты не хочешь этого незаконного ребенка, — тут его голос упал почти до шепота, — тогда, может быть, нам удастся устроить, чтобы ты избавилась от него. Раз уж ты не желаешь ехать к тете Вере…
— Ни за что. Я не собираюсь врать все девять месяцев. Не хочу быть огромной, как бочка, беременной и лживой!
— Тсс-с!
— Так вот, я не поеду, — пробормотала она.
— Ладно. — Он вытер рот рукой. — Ладно. — Люси видела, что над губой и на лбу у него выступила испарина. — Тогда давай обсудим все по порядку. И нечего повышать голос — ведь в доме кроме нас живут и другие люди.
— Это кроме них тут живут другие люди, и этими людьми являемся мы.
— Помолчи, — сказал отец, — это всем известно и без твоих подсказок.
— Ну и что ты мне предлагаешь? Я слушаю.
И тут мать кинулась к ее постели.
— Люси. — Мать взяла ее за руку. — Люси, мы хотим только помочь тебе…
Отец взял ее за другую руку, словно через них троих должен был идти какой-то ток. Закрыв глаза, Люси слушала, а отец говорил и говорил. Она не прерывала его. Она представляла себе, как это будет. Вот она сидит между родителями, а отец перевозит их через мост в Уиннисоу. Это будет ранним утром. Доктор едва успеет позавтракать. Он встретит их в дверях, и отец пожмет ему руку. Доктор усядется за большой стол в приемной, ее усадит на стул, а родители расположатся на диване, и он обстоятельно объяснит им, что он намерен предпринять. На стенках будут висеть его медицинские дипломы в рамках. Когда Люси выйдет с ним в небольшую белоснежную операционную, мать и отец улыбнутся ей с дивана. И будут сидеть там и ждать, пока не придет время укутать Люси и отвезти обратно домой.
Она дождалась, пока отец закончил, и сказала:
— Но это, должно быть, стоит целое состояние.
— Деньги тут ни при чем, дорогая, — сказал он.
— Самое главное — ты, — добавила мать.
— Но где вы их возьмете? — тихо спросила она.
— Это уж моя забота, — ответил отец. — Ладно?
— Ты что, пойдешь работать?
— Слушай, — сказал он, — почему бы тебе не взглянуть на это вот так: у тебя есть отец — мастер на все руки, и ты можешь им гордиться. Ну хватит, Гусенок, как там насчет улыбки? Вроде той, что мне доставалась в доисторические времена. Давно, когда мы играли в «плыг-скок»… Так как, Люся-Гуся?
Люси ощутила, как мать сдавила ей руку.
— Послушай, — продолжал он, — как, по-твоему, зачем люди, что бы там ни было, нанимают Дуайна Нельсона? Потому, что он бьет баклуши? Или потому, что он знает любую машину вдоль и поперек? Так как же? Не такой уж трудный вопрос для рассудительной студентки, правда?
…И когда все это кончится, она будет читать в постели. Задания ей будут присылать по почте, пока она не отлежится. Да, она будет студенткой. И никакого Роя, хоть он не так уж и плох. Просто он не для нее, вот и все. Когда Рой исчезнет из ее жизни, Люси сможет завести новых друзей в колледже, сможет приглашать их к себе на уик-энды. И все-все переменится.
Неужели это возможно? Неужели придет конец этим ужасным дням ненависти и одиночества? Подумать только, она начнет вновь разговаривать с родными, рассказывать им обо всем, что происходит в колледже, показывать свои учебники и работы. Прямо здесь, на полу, вложенная в учебник английского, лежала ее работа об «Озимандии». Четыре с плюсом, отзыв преподавателя написан наискосок на первой странице: «Развитие темы — превосходно, понимание значения произведения — хорошо, использование цитат — хорошо, но не надо так перегружать предложения». И верно, она в самом деле чересчур утяжелила те предложения, в которых излагала, как она понимает это произведение. Но уж очень ей хотелось сказать обо всем, ничего при этом не утеряв. «Даже великий король, — начиналась работа, — каким был Озимандис, не мог заглянуть в будущее, уготованное судьбой ему и его королевству. Вот что, по-моему, хотел сказать поэт Перси Биши Шелли своей романтической поэмой «Озимандия», раскрывшей не только тщету человеческих желаний, но и величие жизни во всей ее «полноте и обнаженности» и неотвратимости «вселенской гибели» всего сущего в сравнении с «холодной усмешкой и презрением», которыми только и располагают, к сожалению, очень многие из смертных».
— Но у него хоть чисто? — спросила она.
— Чище не бывает, — отозвался отец. — Ни единого пятнышка, Люси. Как в больнице.
  
— А сколько ему? Сколько лет?
— Ну, — ответил отец, — я бы назвал его пожилым.
— Он только этим и занимается?
— Люси, это обычный доктор, настоящий доктор, и он оказывает нам одолжение, вот и все.
— Но ведь потом он предъявляет счет, так ты сказал?
— Ясное дело.
Но она уже видела себя мертвой. Врач будет плохой, и она умрет.