Шеф с системой. Противостояние (СИ)

Белозёров поджал губы.
Ломов еще одна проблема. Честный служака, которого нельзя купить.
— Они знакомы, — добавил Осип. — Капитан был на ужине у повара. Приглашённым гостем.
Белозёров закрыл глаза.
Тот самый ужин, на который съехалась половина городской верхушки. На котором присутствовал сам посадник с женой. Именно там повар показывал свои фокусы с чёрными метками, дразня гостей как детей конфетой.
  
Ты слишком быстро обрастаешь друзьями, повар.
Он встал и подошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город. Где-то там, на холме, светились окна Палат. Михаил Игнатьевич сейчас наверняка пьёт вино и думает о том, как использовать этот пожар.
Потому что посадник всегда думал на три хода вперёд.
Белозёров знал, как работает голова старика. Михаил Игнатьевич не станет вмешиваться напрямую — он никогда не пачкал руки. Он будет ждать. Смотреть, выживет ли повар под ударами Гильдии. Если выживет — значит, годится. Значит, можно вкладываться, поддерживать, использовать как таран против Белозёрова.
А теперь Белозёров сам дал посаднику козырь. Несостоявшийся пожар — это нитки, за которые можно тянуть.
Ты наследил, Еремей. Впервые в жизни обсчитался. Ну почему этот трактир не мог просто сгореть…
Если Михаил Игнатьевич начнёт копать всерьёз — докопается. А потом — конец.
Суда не будет. Посадник не станет марать руки о разбирательства. Просто однажды лицензии торговых домов окажутся отозваны. Склады — опечатаны. Корабли — не пущены в порт.
Тысяча мелких уколов. Смерть от тысячи порезов.
— Следи за Палатами, — сказал Белозёров, не оборачиваясь. — Хочу знать каждый шаг Михаила Игнатьевича. Если он пошлёт кого-то копать глубже — я должен узнать первым.
— Сделаю, Еремей Захарович.
— И за Ломовым.
Осип кивнул.
Белозёров снова отвернулся к окну. Разговор был не окончен — он чувствовал это по напряжению в комнате. Осип всё ещё стоял у стола, всё ещё мял шапку в руках.
— Что ещё? — спросил Белозёров, не оборачиваясь.
За спиной повисла тишина.
— Есть ещё кое-что, Еремей Захарович. — Голос Осипа стал совсем тихим. — И вам это понравится ещё меньше.
— Наши люди видели в Слободке посадских, — сказал Осип.
Белозёров медленно повернулся от окна.
— Каких посадских?
— Рыжий и Бугай. Люди Демида. — Осип сглотнул. — Они приходили к повару. Ещё до пожара.
Тишина в кабинете стала звенящей.
Демид Кожемяка. Некоронованный король Посада, хозяин скотобоен, обозов и строительных артелей. Человек, который держал за горло всё, что кормило и строило Вольный Град.
Главный враг Белозёрова.
— Зачем приходили? — голос Еремея Захаровича остался ровным, но что-то в нём изменилось.
— Звали на разговор. Повар отказал. — Осип помялся. — Бугая в грязь уронил, когда тот руки распустил.
При других обстоятельствах Белозёров бы усмехнулся. Бугай был лучшим кулачным бойцом Посада, здоровенным детиной, который ломал челюсти одним ударом. И какой-то повар уронил его в грязь. Забавно.
Но сейчас было не до забав.
— Что ещё?
— Демид, похоже, собирается ехать сам. — Осип произнёс это быстро, словно хотел отделаться от плохой новости. — Наши люди в Посаде говорят — он злой как чёрт. Повар его оскорбил отказом.
Белозёров молчал.
Он знал Демида много лет. Его отца, который держал три скотобойни и деда, который мял кожи в вонючей мастерской на окраине Посада. Три поколения Кожемяк карабкались наверх, копили деньги и влияние, подминали под себя артели и обозы. И вот теперь Демид сидел на этой горе и смотрел на город голодными глазами.
Но Демид захотел большего. Ему уже мало его скотобоен и обозов. Он хочет войти в город.
Он почуял слабину, — понял Белозёров. — Не повара он хочет. Он хочет плацдарм.
Если Кожемяка закрепится в Слободке — это конец равновесию. Сегодня трактир, завтра лавки, послезавтра склады. Посадские начнут просачиваться в город как вода сквозь трещину в плотине и остановить их будет уже невозможно.
— Демид видит возможность, — сказал Белозёров вслух. — Не повара. Возможность.
Осип молчал. Он был достаточно умён, чтобы не встревать, когда хозяин думает вслух.
— И все из-за этого Александра, — продолжал Белозёров. — Все из-за того, что мы не можем его придушить. Демид увидел это и решил, что мы ослабли.
Белозёров взял со стола тонкую, изящную фарфоровую чашку с золотым ободком, взглянул на своё отражение в остывшем чае и увидел старика, который проигрывает войну.
— Еремей Захарович… — начал Осип.
Белозёров швырнул чашку в стену.
Звон. Осколки разлетелись по комнате. Тёмная струйка потекла по дубовым панелям.
Осип отшатнулся. За двадцать лет службы он ни разу не видел хозяина таким.
— Вон, — прошипел Белозёров.
— Что делать с…
— Вон! — рявкнул он.
Осип выскользнул за дверь.
Тишина вернулась в кабинет.
Белозёров стоял посреди комнаты, глядя на осколки фарфора у стены. Чай впитывался в ковёр, оставляя тёмное пятно. Непорядок. Он ненавидел беспорядок.
Но убирать не стал. Вместо этого подошёл к окну и отдёрнул штору.
Вечерний город лежал внизу — крыши, дымы, редкие огоньки в окнах. Где-то там, за стенами, темнел Посад. Где-то там Демид Кожемяка потирал свои огромные ладони и предвкушал победу.
А где-то в Слободке повар праздновал свой маленький триумф. Пережил пожар. Выстоял. Наверняка думает, что худшее позади.
Белозёров прислонился лбом к холодному стеклу.
Ярость ушла так же быстро, как пришла. Осталась пустота — и ледяная ясность, которая всегда приходила после. Он умел это: вспыхнуть, выгореть и снова стать собой. Расчётливым и опасным.
Думай, — приказал он себе. — Эмоции — для дураков. Думай.
Итак. Расклад.
Экономически душить — поздно. Вексель аннулирован, пени списаны. Мокрицын оказался слабым звеном, сломался под первым же нажимом. Теперь повар чист перед законом, а если Демид даст денег — станет ещё и богат.
Запугивать — бесполезно. Пожар должен был сломать мальчишку, показать, что с Гильдией шутки плохи. Вместо этого он только разозлил осиное гнездо. Угрюмый выставил патрули, Слободка ощетинилась. Тихо теперь не подобраться.
Судиться — не с кем. Мокрицын больше не союзник. После того, как он отменил пени, возвращаться к нему бессмысленно. Да и опасно — посадник следит. Любое движение против повара сейчас привлечёт внимание.
Белозёров смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Он выглядел старым и уставшим.
Ты загнал себя в угол, Еремей. Сам. Своими руками.
Мальчишка оказался крепче, чем выглядел или удачливее — что в конечном счёте одно и то же. Каждый удар, который наносила Гильдия, делал его только сильнее. Долги — нашёл способ списать. Пожар — выстоял, да ещё и симпатии города получил. Теперь он жертва, страдалец, маленький человек, которого обижает большой и злой.
А Гильдия — в роли злодея. Без доказательств, но кому нужны доказательства? Люди верят в то, во что хотят верить. Посадник верит и Ломов, и весь проклятый город.
Хуже того — Демид верит, что Гильдия ослабла. Что можно наконец влезть в город, отхватить кусок пирога. Долгое время Кожемяка ждал этого момента и вот он настал.
Из-за одного повара.
Белозёров отошёл от окна. Медленно прошёлся по кабинету, обходя осколки на полу. Остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешкам. Законы, уложения, торговые кодексы. Вся его жизнь — в этих книгах. Он строил империю по правилам, играл по закону, душил врагов параграфами и статьями.
И вот — проиграл мальчишке, который плевать хотел на все правила.
Нет, — оборвал он себя. — Ещё не проиграл. Ещё есть выход.
  
Всегда есть выход. Вопрос только в цене.
Белозёров вернулся к столу, сел в кресло. Сложил руки домиком, упёрся подбородком в кончики пальцев. Привычная поза для размышлений.
Повар — пешка. Мелкая фигура, которая вдруг стала проходной. Ещё шаг — и превратится в ферзя. Этого допустить нельзя.