Шеф с системой. Противостояние (СИ)

Михаил Игнатьевич закончил писать, поставил подпись и приложил к бумаге печать с городским гербом. Воск зашипел, застыл, и указ обрёл силу закона.
— Я не смогу посадить Белозёрова за этот поджог, — сказал посадник, протягивая бумагу Ломову. — Но я могу сделать его жизнь невыносимой. Я могу показать ему и всему городу, что власть посадника — не пустой звук. Что за каждую пощёчину придётся платить.
  
Ломов бережно взял указ обеими руками, словно святыню.
— Благодарю за доверие, ваша милость.
— Не благодарите. Работайте. — Михаил Игнатьевич кивнул на дверь. — Идите, капитан. Отдохните хоть пару часов, вы на ногах не держитесь. Завтра утром — ко мне с докладом. И помните: я должен знать первым о каждом шаге Демида, о каждом чихе в Слободке.
— Слушаюсь.
Ломов коротко поклонился и вышел, унося с собой указ, который мог изменить расстановку сил в городе. Дверь закрылась за ним бесшумно.
Михаил Игнатьевич остался один.
Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую только потрескиванием свечей и далёким боем часов на Соборной башне. Девять ударов. Поздний вечер, почти ночь.
Посадник вернулся к столу, к карте, которая лежала перед ним весь этот долгий разговор. Синее, красное, серое. Он открыл шкатулку на краю стола, достал оттуда маленькую бронзовую фигурку — дракона с расправленными крыльями. Сувенир из далёкой молодости, память о войне в Пограничье, где он когда-то научился главному правилу жизни: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет ждать.
Он поставил фигурку на карту — точно на серое пятно Слободки, туда, где должен был стоять недостроенный трактир с драконьей головой над входом.
Мальчишка даже не представляет, в какую игру он сел играть, — подумал Михаил Игнатьевич, глядя на бронзового дракона. Думает, что строит ресторан. Место, где будет кормить людей вкусной едой и зарабатывать деньги. А на самом деле строит крепостную башню посреди ничьей земли, за которую уже готовы драться три армии.
Белозёров хотел эту башню сжечь — и обжёгся сам.
Демид хочет её купить — и, возможно, купит.
А он, посадник Вольного Града, будет стоять в стороне и наблюдать, как решается судьба серого пятна на карте. Будет ждать, пока волки перегрызут друг другу глотки. И когда победитель ослабнет, истечёт кровью, потеряет бдительность…
Михаил Игнатьевич взял свечу и задул её одним выдохом. Темнота хлынула в кабинет, затопила углы, слизала очертания мебели и книжных шкафов. Только карта на столе ещё белела в свете луны, пробивавшемся сквозь окно, — и бронзовый дракон поблёскивал на ней, как маленькая злая звезда.
Держись, мальчик, — мысленно обратился посадник к повару, которого никогда больше не увидит так близко, как на том ужине. — Держись крепче. Потому что шторм только начинается.
Он отвернулся от окна и пошёл к двери.
Бронзовый дракон остался на карте, охраняя серое пятно Слободки в темноте пустого кабинета.
  
Глава 5
 
В кабинете Еремея Захаровича Белозёрова было очень тихо. Только дрова в камине слегка потрескивали.
Сам хозяин сидел за письменным столом. Перо в его длинных пальцах двигалось неторопливо, оставляя на полях аккуратные пометки.
Дверь бесшумно отворилась.
— Еремей Захарович.
Осип стоял на пороге, сжимая в руках шапку. Невысокий, неприметный человек лет тридцати пяти, из тех, кого забываешь сразу после того, как отвернёшься. Серый кафтан, серые глаза, серое лицо. Идеальная внешность для того, кто зарабатывает на жизнь тем, что видит, слышит и остаётся незамеченным.
Белозёров не поднял головы. Продолжал писать, давая понять: подождёшь.
Осип ждал. Он умел ждать. За это, среди прочего, Белозёров его и ценил.
Наконец перо остановилось. Еремей Захарович аккуратно промокнул чернила, отложил бумаги в сторону и поднял водянисто-серые глаза, холодные, как зимнее небо над Вольным Градом.
— Докладывай.
Осип шагнул вперёд, остановился не доходя до стола.
— Поджог не удался, Еремей Захарович.
Повисла тишина.
Белозёров не шевельнулся. Только пальцы его медленно сомкнулись на подлокотнике кресла.
— Продолжай.
— Стены каменные. Леса сгорели дотла, но само здание только закоптилось. — Осип говорил спокойно. — К рассвету пожар потушили. Повар цел, работники целы. Ущерб есть, но терпимый. Через неделю восстановят.
Белозёров молчал. Смотрел на Осипа своим немигающим взглядом, от которого у большинства людей начинали потеть ладони. Осип держался — привык за годы службы.
— Дальше.
— Слободские взбунтовались. — Осип чуть понизил голос. — Угрюмый выставил патрули на всех подходах. Чужаков теперь видят за версту. Там сейчас осиное гнездо, Еремей Захарович. Тихо больше не подойти.
Белозёров откинулся в кресле и медленно потёр переносицу.
Досадно.
Каменные стены. Идиоты, которых он нанял, должны были это учесть, но не учли. Дилетанты.
— Исполнители? — спросил он.
— Ушли чисто. Никто не опознал.
Хоть что-то. Нити, ведущие к нему, обрублены. Нанятые через третьи руки оборванцы понятия не имели, на кого работали. Даже если их поймают — а их не поймают — сказать им нечего.
Белозёров посмотрел в окно. За стеклом темнел вечерний город — крыши, дымы, далёкие огоньки. Где-то там, в Слободке, закопчённое здание всё ещё стояло. Назло ему. Назло всем его планам.
— Местная стража? — спросил он, не оборачиваясь.
— Сработали как договаривались. Сидели в караулке, пока всё не кончилось. На вопросы отвечали — ничего не видели, ничего не слышали.
— Хорошо.
Хоть здесь без сюрпризов. Прикормленные псы знали свое место и не лаяли без команды.
Белозёров снова повернулся к Осипу. Разведчик стоял всё так же неподвижно, но что-то в его позе изменилось. Появилось легкое напряжение в плечах и взгляд он чуть опустил.
— Что ещё?
Осип помедлил. Это было необычно — он всегда докладывал чётко, без задержек.
— Есть кое-что, Еремей Захарович. Вам не понравится.
Белозёров приподнял бровь. Ждал.
Осип сглотнул и продолжил.
— Дело дошло до посадника.
Белозёров замер.
— Продолжай.
— К полудню весь город знал про пожар в Слободке. — Осип говорил осторожно, подбирая слова. — Михаил Игнатьевич вызвал Ломова на доклад.
Белозёров медленно выдохнул.
Михаил Игнатьевич. Посадник. Старая лиса, которая двенадцать лет держала город железной хваткой. Они знали друг друга давно — слишком давно, чтобы питать иллюзии.
— И что Ломов доложил?
— Поджог, двое с факелами, следы ведут в сторону центра. — Осип помялся. — Посадник взял дело под личный контроль. Велел рыть землю, пока не найдёт виновных.
Пальцы Белозёрова сжались на подлокотнике.
Личный контроль.
Он знал, что это означает. Михаил Игнатьевич давно ждал повода вцепиться Гильдии в глотку. Двенадцать лет они жили в состоянии холодной войны — улыбались друг другу на приёмах, обменивались любезностями, а за спиной точили ножи. Белозёров считал посадника старым интриганом, который спит и видит, как бы прибрать к рукам торговлю.
Пока счёт был равный. Пока у Михаила Игнатьевича не было инструмента, чтобы ударить.
А теперь — пожар и повар, которого посадник видел своими глазами на том проклятом ужине. Которого запомнил — Белозёров знал это от своих людей. Михаил Игнатьевич смотрел на мальчишку так, как охотник смотрит на собаку, которую подумывает купить.
Старый лис, — понял Белозёров. — Он видит в поваре инструмент против меня.
— Ломов уже роет? — спросил он.
— С утра роет, Еремей Захарович. Прибежал в Слободку пешком через весь город. Наши люди в караулке сидели тихо, как договаривались, а ему кто-то из своих донёс.
  
— Что нарыл?
— Пока ничего. Люди видели двоих с факелами, но лица не разглядели. Следы обрублены, исполнители ушли чисто. — Осип помялся. — Но Ломов долго разговаривал с поваром.