Шеф с системой. Противостояние (СИ)

— Хочу, — сказал он.
И ударил.
Без замаха, коротко, резко, снизу вверх, вложив в удар весь свой вес и всю свою ярость. Кулак врезался рябому точно в челюсть, и Ломов почувствовал, как что-то хрустнуло под костяшками.
Рябой дёрнул головой, глаза его закатились, и он рухнул на колени, выплёвывая на снег кровь и осколки зубов. Попытался встать — и завалился на бок, хватая ртом воздух.
  
Тишина.
Посадские на телегах замерли, не веря своим глазам. Один удар — и их старший валяется в грязи, булькая кровавыми пузырями.
Ломов стоял над ним, тяжело дыша, с разбитой губой и саднящими костяшками. Поднял шапку из снега, отряхнул, надел обратно и посмотрел на посадских тем взглядом, от которого даже матёрые уголовники начинали нервничать.
— Кто следующий?
Секунду никто не двигался.
Рябой хрипел на снегу, пуская кровавые пузыри, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Посадские на телегах смотрели на Ломова так, будто он на их глазах превратился в дракона и дыхнул огнём.
Потом кто-то выругался, и оцепенение лопнуло.
— Бей его! — заорал здоровенный детина, спрыгивая с телеги. — Мужики, бей!
Посадские полезли с телег, доставая оружие. Кистени, цепи, дубины — арсенал уличной войны. Их было слишком много, и они двигались как люди, которые знают, что такое драка.
Ломов обернулся к своим.
Блелные и растерянные стражники стояли, сбившись в кучку. Пётр судорожно сжимал дубинку, у молодого Васьки тряслись руки. Они видели, как капитан вырубил рябого, но сейчас на них надвигалась толпа вооружённых головорезов, и страх снова брал своё.
— В строй! — рявкнул Ломов так, что голос отразился от стен. — Щиты сомкнуть! Плечом к плечу! Живо!
Они подчинились вбитому за годы рефлексу. Грохнули окованные железом края щитов, образуя сплошную стену. Тела сами встали в линию, плечи упёрлись в спины товарищей. Теперь это была не кучка людей, а монолит. Маленькая крепость из одиннадцати человек против надвигающейся толпы.
Посадские остановились в десяти шагах. Их было вдвое больше, а за телегами маячили ещё — те, что услышали шум и подтягивались от площади. Детина, который первым спрыгнул, вышел вперёд, раскручивая кистень. Железный шар свистел в воздухе, рассекая морозный воздух.
— Ну что, служивый, — он осклабился, показывая гнилые зубы, — геройствовать надумал? Одного свалил — молодец. Теперь мы тебя и твоих щенков так отделаем, что мамки родные не узнают.
Ломов вытащил из-за пояса дубинку. Дерево легло в ладонь как влитое.
— Последний раз говорю, — его голос звучал спокойно, без дрожи. — Именем посадника Вольного Града — освободить улицу и убраться в свой Посад. Кто не подчинится — пойдёт под арест за нападение на представителей власти.
Детина заржал грубым, лающим хохотом и посадские подхватили.
— Слыхали, мужики? Под арест нас заберут! Ой, держите меня, обоссусь сейчас!
Ломов не улыбнулся. Он смотрел на толпу перед собой и понимал: это конец. Не его жизни, может быть — хотя и это возможно. Конец того порядка, который он защищал всю жизнь. Если сейчас отступить — завтра посадские будут хозяйничать по всему городу. Если не отступить — их перебьют, и результат тот же.
Но есть вещи, которые важнее результата.
— Стража! — крикнул он, не оборачиваясь. — Слушай мою команду!
Позади раздался нестройный звук — одиннадцать глоток втянули воздух, одиннадцать пар ног упёрлись в снег.
— Закон здесь — мы! — голос Ломова разнёсся над улицей, громкий и страшный. — В атаку!
Он рванулся вперёд первым.
За спиной взревели его люди, издав звериный рёв отчаяния и ярости. Одиннадцать стражников с дубинками бросились на вооружённую толпу, и посадские на миг опешили от такой наглости.
А потом две волны столкнулись.
Маленькая, отчаянная, в форменных кафтанах — и большая, тёмная, ощетинившаяся железом. Хруст, крики, мат, глухие удары дерева о кости. Где-то звякнула цепь, кто-то завыл от боли, кто-то упал в снег.
Над улицей, ведущей к площади «Веверина», разгорался бой.
  
Глава 9
 
Гриша по прозвищу Угрюмый повидал на своём веку достаточно, чтобы отличить бойца от мясника.
Мясник — это Ермолай. Здоровенный, злой, с кистенём в руке и жаждой мести в глазах. Такие прут грубо, напролом, давят массой и яростью. Опасны, как бешеный бык, но предсказуемы. Угрюмый знал дюжину способов завалить такого, если приспичит.
Боец — это совсем другое.
Когда Сашка скинул тулуп и остался в белом кителе посреди грязной площади, Угрюмый ещё не понял. Подумал — рисуется, щенок. Красивый жест перед смертью.
А потом Сашка встал в стойку.
И у Угрюмого похолодело в животе.
Ноги чуть согнуты, вес на подушечках стоп — готов рвануть в любую сторону. Корпус развёрнут вполоборота, левое плечо вперёд — меньше площадь для удара. Чекан в правой руке висит расслабленно, клюв смотрит вниз. И глаза — пустые, холодные, без тени страха.
Матерь Божья, — подумал Угрюмый. — Это же старая школа. Настоящая, не из балаганных представлений.
Он сам стоял в похожей стойке много лет назад, когда служил в наёмном отряде. Его учил старый сотник, прошедший три войны, — месяцами вбивал в тело правильное положение, пока оно не стало второй натурой. Угрюмый помнил эту науку до сих пор, хотя давно ушёл в вольную жизнь.
Но то, что он видел сейчас, было чище и точнее. Словно кто-то взял всё, чему его учили, и отшлифовал до совершенства.
Бык рассказывал, — вспомнил он, — как Сашка Мясника уделал в порту. Парой ударов. Думал — врёт. Приукрашивает, чтоб ему цену набить.
А он, выходит, ещё и приуменьшал.
— Молись, поваренок, — осклабился Ермолай, раскручивая кистень.
Александр не ответил. Только чуть качнулся, мягко и плавно перенося вес с ноги на ногу, как хищник перед прыжком. И Угрюмый увидел, как дёрнулся уголок рта у Ермолая. Бугай тоже почуял неладное. Тоже понял, что добыча — не совсем добыча.
Но отступать было поздно.
Площадь замерла. Посадские бойцы, слободские мужики, Демид в своей соболиной шубе — все смотрели на двоих в центре круга. Факелы трещали, снег поскрипывал под ногами, пар от дыхания поднимался к чёрному небу.
Угрюмый стоял на крыльце, сжимая топор, и думал: Я слепой идиот. Столько времени рядом ходил — и не видел. Думал, везучий повар с золотыми руками. А это…
Он вспомнил, как Сашка просил его отправить гонца на север. В крепость Соколов, к княжичу, которого называл другом. Тогда Угрюмый не придал значения — мало ли кто кого знает. А теперь кусочки складывались в картину, и картина эта была совсем не такой, какую он себе рисовал.
Соколы. Княжеский род. Боевая крепость на границе. Сашка там не просто жил — он там учился. У настоящих мастеров.
— Ну? — Демид подал голос из-за спин своих людей. — Чего застыли? Ермолай, кончай его уже. Дел полно.
Ермолай сплюнул в снег и двинулся вперёд.
Сашка остался на месте. Ждал. Чекан в его руке качнулся — едва заметно, на пару дюймов — и замер снова.
Он его не боится, — понял Угрюмый с внезапной ясностью. — Вообще. Ермолай для него — как те туши, которые он на кухне разделывает. Работа, не больше.
И в этот момент Угрюмый впервые по-настоящему поверил, что они могут выбраться из этой мясорубки живыми.
Ермолай был не дурак.
Угрюмый это понял сразу, когда бугай не ринулся в атаку, а начал кружить, сохраняя дистанцию. Кистень описывал ленивые восьмёрки в воздухе, железный шар гудел на цепи, и Ермолай смотрел на Сашку, как волк смотрит на добычу, которая вдруг показала зубы.
  
Выжидал. Искал слабину. Проверял.
Сашка стоял на месте и ждал. Чекан висел вдоль бедра, корпус расслаблен, только глаза следили за каждым движением противника.
— Чего топчешься? — голос его прозвучал насмешливо, почти дружелюбно. — Ноги мёрзнут? Или кишка тонка на повара выйти?