Шеф с системой. Противостояние (СИ)

По толпе посадских прошёл ропот. Ермолай дёрнул щекой, но не купился. Продолжал кружить, сокращая дистанцию по спирали.
Умный, — отметил Угрюмый. — Осторожный. Почуял, что дело нечисто.
Первая атака была разведкой. Ермолай крутанул кистень и швырнул его вперёд — не в полную силу, а так, чтобы прощупать реакцию. Железный шар свистнул к голове Сашки, и Угрюмый невольно дёрнулся.
  
Сашка не стал отпрыгивать или закрываться рукой. Просто качнулся назад — ровно настолько, чтобы шар прошёл в вершке от лица, и вернулся в стойку раньше, чем Ермолай успел подтянуть кистень обратно.
— Мимо, — бросил Сашка. — Что, криворукий? Или глаза залило?
Он его дразнит, — понял Угрюмый. — Специально выводит из себя.
Ермолай стиснул зубы и атаковал снова — на этот раз серьёзнее. Кистень описал широкую дугу, целя в рёбра. Удар, который ломает кости и рвёт нутро. Угрюмый видел, как люди умирали от такого — корчились в грязи, захлёбываясь собственной кровью.
Сашка скользнул вперёд, резко пригибаясь и скручивая корпус. Он нырнул в «мёртвую зону» — вплотную к Ермолаю, под его атакующую руку. Шар со свистом рассёк воздух там, где мгновение назад была голова повара, и по инерции пролетел дальше.
— Уже лучше, — сказал он одобрительно. — Почти задел. Ещё лет десять потренируешься — глядишь, и попадёшь.
Кто-то в толпе нервно хохотнул. Демид нахмурился.
Угрюмый смотрел во все глаза и пытался понять, что он видит. За много лет в наёмном отряде он научился читать бой, как поп читает Писание. Видеть намерение раньше, чем оно станет движением. Угадывать удар по тому, как противник переносит вес.
Сашка не просто уворачивался. Он двигался ровно туда, где кистень не мог его достать. Каждый раз. С точностью, которая не могла быть случайной.
Он видит, — понял Угрюмый. — Видит, куда пойдёт удар, раньше, чем Ермолай сам это понимает.
Ермолай тоже понял. Лицо его побагровело, на висках вздулись жилы. Он перестал беречь силы и обрушил на Сашку град ударов — справа, слева, сверху, наотмашь. Кистень свистел и выл, рассекая морозный воздух, и каждый удар мог покалечить или убить
Сашка танцевал.
Другого слова Угрюмый подобрать не мог. Повар в белом кителе скользил между ударами, как вода сквозь пальцы. Шаг влево — шар проходит справа. Шаг назад — цепь щёлкает перед носом. Наклон — железо свистит над головой. И ни одного лишнего движения, ни одного резкого рывка. Только плавные, экономные смещения, будто он заранее знает, куда бить будут.
— Притомился? — спросил Сашка, когда Ермолай остановился перевести дух. — Понимаю, тяжко. Махать железякой — работа не из лёгких. Хочешь — передохни. Я подожду. Мне спешить некуда.
Толпа притихла. Угрюмый видел, как переглядываются посадские, как хмурится Демид. Они хотели смотреть, как Ермолай размажет наглого повара по снегу, а вместо этого смотрели, как наглый повар издевается над лучшим бойцом Посада.
— Заткни пасть! — рявкнул Ермолай и бросился вперёд.
Удар был хорош. Угрюмый признал это даже сквозь своё изумление. Низкий, быстрый, без замаха — кистень пошёл в колено, и уйти от такого можно было только прыжком назад.
Сашка не прыгнул.
Он сместился — едва заметно — и железный шар прошёл мимо, чиркнув по ткани штанов. Ермолай провалился в замах, инерция потянула его вперёд, и в этот миг что-то изменилось.
Угрюмый увидел это в глазах Александра. Секунду назад там была насмешка, а теперь — пустота. Как у мясника, который берётся за нож над разделочным столом.
Игра закончилась.
Сашка шагнул внутрь, в ближний бой, туда, где кистень бесполезен. Чекан свистнул и клюв вошёл Ермолаю в руку. Угрюмый услышал хруст разрываемой мышцы и вопль, но уже смотрел дальше, потому что повар не остановился.
Быстрая, хлёсткая подсечка, ногой под колено. Ермолай рухнул, попытался упереться здоровой рукой в снег, оттолкнуться, встать.
Чекан молотком опустился на его пальцы. Хруст костей разнёсся над площадью, и Ермолай страшно, по-звериному завыл, заваливаясь на бок и скуля в грязный снег.
Повисла тишина.
Три удара. Три мгновения. И всё.
Сашка стоял над поверженным — чистый, спокойный, даже не запыхавшийся. Белый китель сиял в свете факелов без единого пятнышка крови, без капли грязи. Будто он не в бою только что был, а на прогулке по торговой площади.
Он его разобрал, — подумал Угрюмый, и мысль эта была ясной, как зимнее небо. — Сначала унизил, показал всем разницу, а потом разобрал на запчасти.
Угрюмый видел много хороших бойцов. Видел быстрых и сильных, хитрых и безжалостных. Он сам был неплох — выжил там, где многие полегли.
Но такой расчетливой работы он не видел никогда.
Кто ты такой, Сашка? — подумал он, глядя на повара в белом кителе. — И чему тебя учили в этой крепости Соколов?
Сашка опустил чекан и посмотрел на Демида. В его глазах не было ни торжества, ни злорадства — только спокойное ожидание человека, который сделал свою работу и ждёт уговорённого.
— Уговор был — раз на раз, — сказал он ровно. — Я выиграл. Забирай своих и уходи.
Демид не торопился отвечать.
Он стоял в кольце своих людей, закутанный в соболью шубу, и разглядывал Сашку с выражением человека, который увидел что-то любопытное на ярмарке. Взгляд у него был как у барышника, приценивающегося к жеребцу.
Угрюмый переступил с ноги на ногу, не выпуская топор из руки. Тишина на площади звенела, как натянутая струна. Ермолай скулил в снегу, баюкая изуродованные руки, и звук этот был единственным, что нарушало молчание.
Сейчас, — подумал Угрюмый. — Сейчас он скажет своим отходить. Уговор есть уговор, даже Демид не посмеет…
Медведь начал хлопать.
Медленно, размеренно, с ленивой усмешкой на губах.
Хлопок. Ещё один. Ещё.
Гулкий и издевательский звук разносился над площадью и с каждым ударом ладоней у Угрюмого всё сильнее сжималось что-то в груди.
— Складно пляшешь, повар, — протянул Демид, не прекращая хлопать. — Ой, складно. Давно такого представления не видел. Где ж ты так наловчился, а? В какой такой поварне этому учат?
Александр молчал. Стоял над поверженным Ермолаем, и чекан в его руке поблёскивал в свете факелов.
— Молчишь? — Демид перестал хлопать и развёл руками, обращаясь к своим людям. — Скромный какой. Мужики, видали? Скромный повар. Редкость нынче.
Посадские натужно, неуверенно загоготали, поглядывая то на хозяина, то на человека в белом кителе, который только что разобрал их лучшего бойца.
— Долго будешь зубоскалить? — спокойно произнёс повар, стряхивая с чекана невидимую пылинку. — Твой боец лежит. Уводи стаю, Демид.
Демид склонил голову набок, будто услышал что-то забавное.
— Уводить, говоришь? — Он почесал бороду, изображая раздумье. — Сделка — штука хитрая, повар. Вот ты, небось, думаешь, что слово — это как камень. Сказал — и стоит. А я тебе скажу, как оно на самом деле.
Он шагнул вперёд, раздвигая своих людей плечом, и остановился в десяти шагах от Сашки. Глаза его, маленькие и тёмные, блестели в свете факелов.
— Слово, — сказал Демид веско, — это как монета. Я его дал — я его и назад возьму. Захотел — дал. Захотел — забрал. Моё слово, моё право.
Угрюмый почувствовал, как холодеет в животе. Он знал, что сейчас будет. Видел это в глазах Демида, в том, как напряглись плечи посадских.
— Ты, повар, хорошо попрыгал, — продолжал Демид, и голос его стал жёстче. — Уважаю. Но ты меня перед моими же людьми шутом выставил. Думаешь, я это так оставлю?
— Значит, дешевка, — негромко сказал Сашка. В тишине это прозвучало как пощечина. — Я так и думал. Ценник на твоём слове — ломаный грош.
  
Лицо Демида налилось кровью.
— Что ты вякнул⁈ — рявкнул он, и площадь вздрогнула от этого рыка. — Я — хозяин своего слова! Захотел — дал, захотел — взял! И никакой сопляк мне указывать не будет!
Он обернулся к своим людям и вскинул руку.