Шеф с системой. Противостояние (СИ)

Я подошёл ближе к стене. Провёл пальцами по закопчённому камню. Сажа была сухой, въелась глубоко в поры. Чёрные разводы легли причудливым узором. Как боевая раскраска на лице воина.
Боевая раскраска, — повторил я про себя.
И вдруг понял.
— Ничего делать не будем.
Угрюмый повернулся ко мне.
— Что?
— Оставим так. Как есть.
Повисла тишина. Все смотрели на меня как на сумасшедшего.
  
— Саш, ты чего? — Матвей подошёл ближе, заглянул мне в лицо. — Ты головой не ударился, когда с лесов падал?
— Не ударился.
— Тогда почему… — он обвёл рукой фасад, — это же как после войны выглядит!
— Вот именно.
Я повернулся к своим грязным, уставшим людям. К тем, кто всю ночь бился с огнём рядом со мной.
— Вот именно, — повторил я. — Как после войны. Потому что это и была война. Нас атаковали. Жгли. Хотели уничтожить. А мы выстояли.
Угрюмый нахмурился.
— И что?
— А то, что пусть весь город это видит. — Я снова повернулся к зданию, положил ладонь на закопчённый камень. — Пусть видят, что нас жгли — а мы стоим. Пусть знают, что мы прошли через огонь и выжили. Это не грязь, Гриша, а боевые шрамы.
Матвей переглянулся с Тимкой. Оба молчали, переваривая услышанное.
— У нас дракон на вывеске, — продолжал я. — Виверна. Огненный зверь. Так пусть и здание будет под стать. Опалённое, закалённое в огне. Люди увидят — и запомнят. Расскажут другим. «Слышали про тот трактир, который сожгли, а он выстоял?» Это будет легенда. История. Такое не забывают.
Угрюмый чесал бороду, глядя на стену.
— Хитро, — буркнул он наконец. — Хитро придумано. Из дерьма конфетку делаешь.
— Не конфетку. Оружие.
— В смысле?
Я повернулся к нему.
— Белозёров хотел нас сломать. Хотел, чтобы мы испугались, отступили, а мы возьмём его удар и превратим в свою силу. Он нас поджёг — а мы из этого сделаем историю для людей. Пусть он знает: всё, что он против нас бросает, мы используем себе на пользу.
Бык хмыкнул.
— Наглость — второе счастье.
— Наглость — единственное оружие тех, у кого нет армии и денег.
Волк впервые за утро улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно.
— Мне нравится, — сказал он. — Дерзко.
Матвей всё ещё сомневался.
— А если люди реально испугаются? Ну, пожара? Подумают — опасно тут, вдруг опять загорится?
— Тогда объясним, — ответил я. — Расскажем, что было. Как на нас напали, как мы отбились. Люди любят истории. Особенно истории о том, как маленький человек побеждает большого и злого.
— Белозёрова имеешь в виду?
— А кого ещё?
Матвей помолчал. Потом кивнул, медленно, неохотно.
— Ладно. Ты шеф. Тебе виднее.
— Не виднее, — я хлопнул его по плечу. — Просто выбора нет. На штукатурку денег нет, времени нет. Так что делаем из нужды добродетель. Превращаем минус в плюс.
Угрюмый фыркнул.
— Философ, блин.
— Повар. — Я улыбнулся. — Повара из любых продуктов конфетку делают. Даже из подгоревших.
Тимка вдруг неожиданно и коротко рассмеялся. Все посмотрели на него, и он смутился, но улыбка осталась.
— Извините, — пробормотал он. — Просто… «Подгоревший дракон». Звучит как название блюда.
— А что, — Бык подхватил мысль, — можно в меню добавить. «Подгоревший дракон» — мясо на углях. С перцем. Огненное.
— Идиоты, — буркнул Угрюмый, но в голосе его не было злости. Скорее облегчение. После такой ночи шутки — лучшее лекарство.
Я смотрел на них — на свою команду, на своих людей — и чувствовал, как отпускает напряжение. Мы живы. Здание стоит. Впереди ещё много работы, но самое страшное позади.
Белозёров ударил, — думал я. — И промахнулся. Теперь моя очередь.
Что именно я сделаю — пока не знал, но знал одно: ответ будет. Обязательно будет.
Ругань донеслась из тумана раньше, чем я увидел её источник.
— Прочь с дороги, лешего вам в дышло! Куда прёшь, образина немытая⁈ Глаза на заднице вырастил⁈ Кобылу свою так огуливай, а мне дорогу дай!
Голос был скрипучий, злой и до странного знакомый.
Слободские шарахались в стороны, освобождая проход. Из тумана выплыла двухколёсная телега, накрытая рогожей, а за ней — согнутая фигура, вцепившаяся в оглобли.
Лука.
Старик тащил телегу сам, без лошади, и при этом умудрялся материть каждого, кто попадался на пути. Без единого матерного слова — но так, что заслушаешься.
— Раздайся, грязь подзаборная! Чего рты раззявили, воронья отрыжка⁈ Пожар им, видите ли! Стоят, пялятся, как бараны на новые ворота! Лучше бы воду таскали, дармоеды криворукие!
Бык присвистнул.
— Это кто такой?
— Резчик, — сказал я. — Вывеску делал.
— Резчик? — Бык смотрел на Луку с нескрываемым уважением. — Складно ругается. Я бы так не придумал.
Лука дотащил телегу до края площади, бросил оглобли и выпрямился. Огляделся, прищурившись. Увидел меня, кивнул коротко — и повернулся к зданию.
Долго молчал, разглядывая закопчённые стены. Чёрные разводы, обугленные останки лесов. Мы все ждали — что скажет.
Наконец Лука хмыкнул. Подошёл ближе, провёл ладонью по камню. Посмотрел на сажу на пальцах, растёр, понюхал.
— Боевой, — сказал он.
— Что? — не понял Угрюмый.
— Дракон, говорю, боевой получился. — Старик обернулся к нам, и в глазах его плясали черти. — Опалённый. Злой. Из огня вышел — и стоит, скалится. Такого хрен сожжёшь.
Я смотрел на него и чувствовал, как расплывается на лице улыбка. Старый пень думал так же, как я. Слово в слово.
— Только одного ему не хватает, — продолжал Лука, снова поворачиваясь к зданию.
— Чего?
— Головы.
Он ткнул пальцем в пустое место над входом.
— Дракон без головы — просто стена. А голову… — старик развернулся и пошёл к своей телеге, — голову я привёз.
И сдёрнул рогожу.
  
Глава 2
 
Рогожа упала к ногам Луки, и площадь замолчала.
Я смотрел на голову виверны и не мог отвести глаз.
Она была огромной — больше винной бочки, вырезанная из цельного куска морёного дуба. Тёмное, почти чёрное дерево с глубокой фактурой, в которой угадывались годовые кольца столетнего дерева. Каждая чешуйка на морде была вырезана отдельно, с ювелирной точностью — крупные на лбу, мельче к носу, совсем мелкие вокруг глаз. Гребень на затылке топорщился костяными шипами, острыми, как ножи.
Я подошёл ближе, провёл пальцами по чешуе на скуле. Дерево было гладким, отполированным до шелковистости. Под пальцами чувствовался каждый изгиб, каждая линия. Лука вырезал не просто голову — он вырезал живое существо, застывшее в мгновении ярости.
Но главное — морда. Пасть была распахнута в оскале, обнажая ряды клыков. Верхняя губа задралась, ноздри раздулись, словно зверь собирался выдохнуть пламя. В глазницах поблёскивали отполированные чёрные камни с искрой внутри, которая ловила утренний свет и вспыхивала красным.
И выражение морды. Хищное, свирепое, но с лёгким прищуром, словно дракон смотрел на мир с насмешкой. Мол, давай, сунься. Посмотрим, кто кого.
— Лука, — выдохнул я. — Как ты это сделал?
Старик стоял рядом, скрестив руки на груди, и ухмылялся в бороду.
— Руками, парень. Руками, которые ты мне вернул.
Он подошёл к телеге, провёл ладонью по гребню.
— Знаешь, почему он скалится? — Лука посмотрел на меня. — Потому что ты вытащил меня из лап костлявой и улыбнулся ей в лицо. Вот я и вырезал эту улыбку. Пусть весь город видит.
— Пять дней, — я покачал головой. — Ты сделал это за пять дней.
— Четыре, — поправил Лука. — Пятый на полировку ушёл. Когда руки год не слушаются, а потом вдруг начинают — они такое творят, что сам диву даёшься. Я не спал почти. Боялся остановиться.
  
— Почему?
— А вдруг не вернутся? Вдруг это на один раз? — Старик шмыгнул носом. — Резал и резал, пока не закончил. Лучшая моя работа, парень. За всю жизнь — лучшая.
Угрюмый подошёл, остановился рядом. Долго разглядывал голову, щуря глаза.