Шеф с системой. Противостояние (СИ)

Зотова усмехнулась.
Сначала накормил полгорода, склонив на свою сторону половину знати. Потом устроил представление с приглашениями, от которого у купцов до сих пор горели уши. Теперь разбил врагов в открытом бою.
И всё это — за короткий срок.
— Мальчик далеко пойдёт, — произнесла она вслух.
Дворецкий молчал, ожидая распоряжений.
Зотова снова взяла дощечку. Повертела в пальцах, разглядывая дракона. Грубая сила, завёрнутая в изящество. Угроза, поданная как подарок. В этом был стиль, и стиль ей нравился.
  
Она вспомнила девочку с ужина. Маша, кажется. Тёплые пальчики, вцепившиеся в её руку, и открытая детская улыбка. «Приходите ещё! Я вам куклу покажу!»
Обещала прийти. Слово надо держать.
— Глафира! — позвала Зотова.
Из-за двери выскользнула молодая, расторопная служанка с умными глазами.
— Слушаю, Аглая Павловна.
— Готовь выходное платье. Тёмно-синее, с кружевом.
Глафира моргнула.
— Вы куда-то собираетесь?
— В Слободку.
Служанка не сумела скрыть удивления. Зотова это заметила и позволила себе тонкую улыбку.
— Хочу посмотреть, — сказала она, поглаживая дощечку, — как выглядит дракон в своём логове.
* * *
Городской склад Елизарова пах дубом.
Данила Петрович стоял между бочками, держа в руке мензурку с рубиновой жидкостью. Поднёс к свету, прищурился, покачал. Вино играло в луче солнца, пробивавшемся через узкое окошко под потолком.
— Хорошо довезли, — пробасил он приказчику, который маячил за спиной с восковой табличкой. — Запиши: партия с южного склона, урожай позапрошлого года. Можно разливать.
Приказчик торопливо заскрипел стилом.
Елизаров отхлебнул, пожевал губами. Крякнул довольно.
— Молодцы ребята. Две недели в дороге, а вино не скисло. Значит, бочки правильно просмолили.
Он двинулся дальше по проходу между рядами. Грузная фигура в расстёгнутом кафтане, багровое лицо, борода лопатой. Приказчик семенил следом, стараясь не отстать.
— Данила Петрович! — голос донёсся от входа в склад. — Данила Петрович, там к вам!
Елизаров обернулся. В дверном проёме топтался мальчишка-посыльный.
— Кто ещё?
— Гонец какой-то. В чёрном весь. Говорит — лично в руки.
— Гонец? — Елизаров нахмурился, потом махнул рукой. — Веди сюда.
Мальчишка исчез. Через минуту на склад вошёл молодой парень в чёрном кафтане. Держался прямо, смотрел спокойно. На поясе — нож в простых ножнах.
Слободский, — определил Елизаров по повадкам. — Из тех, новых. Угрюмого ребята.
— Данила Петрович Елизаров? — спросил гонец.
— Он самый. Чего надо?
Парень молча достал из сумки что-то завёрнутое в чёрную ткань. Протянул обеими руками.
Елизаров принял свёрток. Развернул.
Дощечка тёмного дерева легла в широкую ладонь. Морёный дуб, отполированный до блеска. На поверхности — выжженный силуэт драконьей головы и три слова внизу.
«Веверин. Вы приглашены».
Секунду Елизаров молча смотрел на дощечку. Приказчик вытянул шею, пытаясь разглядеть.
А потом склад содрогнулся от хохота.
— А-а-а-а! — Елизаров запрокинул голову и заржал так, что с ближайшей бочки посыпалась пыль. — Сашка! Не забыл! Сукин сын, не забыл старика!
Гонец стоял с каменным лицом.
— Помню, помню! — Елизаров тряс дощечкой перед носом приказчика. — Я ж ему орал тогда: мне давай, мне! А он — всему своё время, Данила Петрович! Вот оно, время-то! Пришло!
Он сунул дощечку за пазуху, хлопнул гонца по плечу так, что тот покачнулся.
— Передай своему хозяину: Елизаров слово помнит! Буду как штык!
Гонец кивнул и двинулся к выходу. Елизаров проводил его взглядом, потом развернулся к приказчику.
— Слыхал⁈ «Веверин»! Тот самый повар, что с гусем чудо сделал и который Кожемяк в бараний рог скрутил! Помнишь, я рассказывал?
— Помню, Данила Петрович.
— Он меня позвал! Меня! — Елизаров ткнул себя в грудь. — Не этих крыс гильдейских, не Белозёрова с его шавками — меня!
Он вдруг замер посреди прохода. Глаза его сузились.
— Эй, Прошка!
— Да, Данила Петрович?
— Бочонок «Южного Красного». Того, что для особых случаев.
Приказчик вытаращил глаза.
— «Южного»? Но вы же его на свадьбу внука берегли…
— К чёрту свадьбу! Внук ещё бабу найти не может, а тут — событие! — Елизаров уже шагал к выходу, на ходу застёгивая кафтан. — Я к лучшему повару города еду, я не могу с пустыми руками заявиться! Грузи бочонок в карету!
Он остановился на нижней ступеньке, обернулся.
— И кафтан мой парадный достань! Синий, с золотым шитьём! Погуляем, Прошка! Эге-гей!
Хохот винного магната разнёсся по погребам, заставляя вздрагивать работников.
* * *
Набережная в этот час была почти пуста.
Игнат Савельевич Мокрицын шёл по каменной мостовой и прислушивался к себе. Странное ощущение — четвёртый день без привычной одышки. Грудь не давило, в висках не стучало. Ноги всё ещё тяжёлые, живот никуда не делся, но что-то внутри сдвинулось, расправилось.
Жена семенила рядом, вцепившись в его локоть.
— Ты сегодня быстро идёшь, — заметила она. — Обычно мы три раза уже остановились бы.
Мокрицын хмыкнул. Марфа Петровна была права. Раньше он останавливался через каждые двадцать шагов, хватал воздух и делал вид, что разглядывает что-то интересное вдали. Жена терпеливо ждала, и оба притворялись, что всё нормально.
— Странно, — сказал он. — Четыре дня всего, а уже легче.
— Молодец Александр.
— Это точно.
Река внизу несла серые льдины, чайки орали над водой. Мокрицын вдохнул полной грудью, и воздух вошёл легко, без хрипа. Мелочь, а непривычно.
Кафтан сидел так же туго, пояс застёгивался на ту же дырку. Ничего ещё не изменилось снаружи, но внутри — внутри словно кто-то приоткрыл форточку на заржавевших петлях.
— А вчера ты не храпел, — добавила жена тише. — Я проснулась ночью и испугалась даже. Думала — случилось что.
Мокрицын покосился на неё. В глазах Марфы Петровны мелькнуло что-то, чего он давно не видел. Надежда, может быть.
Они дошли до поворота, где набережная расширялась в небольшую площадь. Мокрицын уже собирался предложить жене присесть на скамью, когда заметил человека, идущего им навстречу.
Молодой парень в чёрном кафтане. Прямая спина, уверенный шаг.
Гонец остановился в трёх шагах и коротко поклонился.
— Игнат Савельевич Мокрицын?
— Он самый.
Парень достал из сумки свёрток в чёрной ткани и протянул обеими руками.
Мокрицын принял. Развернул.
Тяжёлая, гладкая дощечка морёного дуба легла в ладонь. Выжженный дракон скалился с поверхности, а ниже — три слова.
«Веверин. Вы приглашены».
— Смотри, Марфуша, — он повернул дощечку к жене. — Александр зовёт. Открывается, значит.
Жена взяла дощечку, повертела в руках. Провела пальцем по дракону.
— Красиво сделано.
— Передай хозяину — буду обязательно, — сказал Мокрицын гонцу. — С супругой.
Парень кивнул и зашагал прочь.
Марфа Петровна всё ещё разглядывала приглашение.
— А там ведь еда будет. Ты же на диете…
— Такое раз в жизни бывает, Марфушка. — Мокрицын забрал дощечку и спрятал за пазуху. — Да и ты сама знаешь, что пища у него не тяжелая.
Они пошли дальше. Дощечка грела грудь сквозь ткань.
Несколько дней назад этот мальчишка сидел напротив него и говорил правду о его теле. Жёсткую, страшную правду, от которой хотелось провалиться сквозь землю. А потом протянул руку вместо пинка.
Рано ещё судить о результатах. Четыре дня — ничто. Но сегодня утром Мокрицын поднялся по лестнице в управу и не остановился на середине. Впервые за годы.
— Дойдём до моста? — спросил он вдруг.
Жена посмотрела на него с удивлением.
  
— Это же далеко.
— Попробуем. Если устану — повернём.
Марфа Петровна помолчала, потом кивнула и взяла его под руку крепче.
Они пошли дальше по набережной, и Мокрицын считал шаги. Не от усталости — из любопытства. Хотел узнать, сколько пройдёт, прежде чем тело потребует остановки.