Шеф с системой. Противостояние (СИ)

— И чего нам ждать? — Угрюмый прищурился, проверяя меня.
— Белозёров начал уничтожать. Значит, Демид попробует купить или отнять. Ему не пепелище нужно, а плацдарм.
Угрюмый хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.
— Умный ты, Саня. Страшно даже. Держись. Буря будет.
— Пусть будет, — я пожал плечами. — В штиль большие корабли не плавают.
  
Голос Быка вырвал меня из воспоминаний.
— Саша! Эй! Ты чего задумался?
— Да так, вспомнил кое-что.
Я окинул взглядом «Веверин». Чёрные стены, пустые оконные проёмы, обугленные останки лесов. Внутри — вода, гарь, мусор.
Хватит. Думать будешь потом. Сейчас — делать.
Я повернулся к толпе. К этим чумазым, измотанным людям.
— Слушайте сюда! — крикнул я.
Гомон стих. Десятки лиц повернулись ко мне.
— Вы мне здание спасли. Я этого не забуду. — Я обвёл их взглядом. — Но работа не кончилась. Мне нужны руки — выгребать мусор, мыть полы, таскать доски. Плачу честно, по дневной ставке. А кроме денег…
Я улыбнулся.
— Кроме денег — накормлю. Кое-чем новеньким. Тесто как раз расстоялось.
Переглядывания. Шёпот.
— Это чем новеньким? — крикнул кто-то из толпы.
— Придёшь — узнаешь.
— А вкусно будет?
— Обижаешь, — я развёл руками. — Когда я невкусно готовил?
Кто-то хмыкнул, народ засмеялся.
— Прохор! — окликнул я печника. Старик сидел на своём ведре, щурился на солнце. — Печь подсохла?
— Подсохла, — он закивал. — Я ж её с запасом клал, камень толстый. Внутри сыровато малость, но топить можно.
— Отлично!
Я хлопнул в ладоши.
— Значит так! Кто хочет заработать и поесть по-царски — за мной. Два часа на отдых, потом начинаем. К вечеру этот дракон получит тело, клянусь!
Бык первым шагнул вперёд.
— Я в деле!
— И я! — это Волк.
— Куда ж без меня, — проворчал Прохор, поднимаясь с ведра.
Один за другим люди выходили из толпы. Мужики, женщины, даже пацаны-подростки. Десять человек, пятнадцать, двадцать…
Агафья подошла, вытирая глаза.
— Я тоже. Полы мыть умею.
— Принято.
— И мальчишки мои помогут. Мусор таскать — самое то для них.
Два её сына, чумазые и гордые, выпятили грудь колесом.
Лука протолкался вперёд.
— Я тоже остаюсь.
— Дед, ты четыре дня не спал…
— И что? Думаешь, я свою работу брошу и уйду? — Он фыркнул. — Хочу посмотреть, как мой дракон над готовым трактиром висеть будет. А то вдруг вы тут без меня всё испортите.
Угрюмый хмыкнул.
— Вот пень упрямый.
— Сам ты пень, Гришка.
Угрюмый подошёл, встал рядом.
— Армию собрал, — хмыкнул он.
— Армия — это громко. Бригаду.
— Успеешь?
— А куда деваться?
Я повернулся к «Веверину». К чёрным стенам, к оскаленной морде над входом.
Пусть приходят. И Белозёров, и Демид. Мы встретим их не на руинах.
Я первым шагнул к дверям, переступая через обгоревшие доски.
За спиной — топот десятков ног.
Работа началась.
  
Глава 3
 
Матвей и Тимка догнали меня у входа в «Веверин».
— Саш, мы с тобой, — Матвей шагнул вперёд. — Поможем разгребать.
Я оглядел их. Красные глаза, серые лица, движения заторможенные. Всю ночь таскали воду, сбивали пламя, потом вывеску вешали. Еле на ногах держались.
— В «Гуся» идите, — сказал я. — Кирилл один не вытянет обеденную смену.
— Да справится он…
— Не справится. Да и отдохнете немного перед сменой, — Я хлопнул Матвея по плечу. — Деньги нужны, а «Гусь» их приносит. Здесь я сам разберусь.
Тимка переглянулся с Матвеем. Оба хотели возразить, но понимали — я прав. «Гусь» кормит нас теперь и бросать его нельзя.
— Ладно, — Матвей кивнул нехотя. — Вечером вернёмся, поможем.
— Вечером видно будет. Идите, — я не стал им говорить, что вечером нужно отдохнуть всем. После такого необходимо восстановиться.
Они ушли, хрустя снегом под ногами. Я смотрел им вслед, пока не скрылись за поворотом.
Потом повернулся к «Веверину».
Первым делом — проверить печи. Прохор божился, что кладка выдержала, но глаза мне даны, чтобы самому смотреть. Протоплю, проверю тягу, посмотрю, нет ли трещин.
А раз топить — зачем вхолостую? На площади три десятка голодных людей, которые всю ночь пожар тушили. Надо их накормить.
Но сначала — домой. За тестом, которое я поставил накануне и кое-чем ещё.
До дома было десять минут быстрым шагом.
Я толкнул дверь, вошёл в сени. Пахло хлебом и моим тестом, которое поставил накануне и почти забыл в суматохе. Я ведь хотел печь проверять, а тут вот что вышло.
Варя вскочила от печи, уронив шитьё на пол.
— Господи, Сашка! — она подлетела, схватила меня за плечи, развернула к свету. — Волосы! У тебя волосы обгорели! А это что⁈
Она схватила мою левую руку, задрала рукав, глядя на волдырь от ожога.
— Царапина, — попробовал я.
— Царапина⁈ — Варя отвесила мне подзатыльник. Несильно, но обидно. — Сядь!
— Варь, некогда…
— Сядь, я сказала!
Я сел. Спорить с ней в таком состоянии — себе дороже.
Варя метнулась к полке, загремела горшками. Вернулась с плошкой гусиного жира и чистой тряпицей.
— Руку давай.
— Да не надо…
— Руку!
Я протянул руку. Варя зачерпнула жир, начала осторожно мазать ожог. Пальцы у неё дрожали.
— Я тут всю ночь с ума схожу, — бормотала она, не поднимая глаз. — Дети в окно пялятся, зарево на полнеба, а потом прибегает соседский Митька, орёт: «Повар на леса полез, балку рубит!» Я чуть не померла на месте.
— Не помирай. Кто детей кормить будет?
— Шутки у него. — Варя шмыгнула носом, обмотала руку тряпицей. — Вот так. Завтра перевяжу заново.
Она отвернулась, убирая плошку. Плечи всё ещё дрожали.
— Не сгорел же, — сказал я мягче. — Живой, целый. Почти.
— Почти он. — Варя вытерла лицо рукавом, повернулась ко мне. Глаза красные, под ними тени. Явно не спала. — Что там? Сильно погорело?
— Леса сгорели. Стены закоптились, но дом стоит. И вывеску Лука привёз. Повесили уже.
— Вывеску? — Варя моргнула. — Это ту, с драконом?
— Её. Красивая, зараза. Сама увидишь.
Я встал, прошёл в угол, где стояла кадка под чистой тряпицей. Приподнял край, заглянул — и улыбнулся.
Тесто поднялось идеально. Пышное, воздушное, с мелкими пузырьками. Медленная расстойка сделала своё дело.
— Помоги донести.
— Куда?
— В «Веверин». Там народу — три десятка, все голодные. Всю ночь воду таскали, теперь падают с ног.
Варя кивнула. Пока она заворачивала кадку в тряпки, я полез в свой сундук.
На дне, под мешочками с перцем, лежал свёрток из промасленной ткани. В свертке лежала Огненная душица.
Я набрал её ещё в те времена, когда жил в крепости и бродил по окрестным лесам. Эта травка росла на солнечном склоне, между камней. Листья у не были мелкие, жёсткие, с красноватым отливом. На вкус — как обычный чабрец, только с горчинкой.
А вот если бросить в горячее масло…
Я усмехнулся. Первый раз добавил щепотку в жаркое — и полночи не спал. Сердце колотилось, голова работала как часы. Потом разобрался: жар и масло превращают эту траву в стимулятор. Снимает усталость, возвращает силы.
То, что нужно.
— Сыр возьми, — сказал я. — Рассольный, в погребе. Весь, что есть.
Варя глянула на меня, хотела спросить — но передумала. Спустилась, вернулась с двумя головками.
Я собрал остальное: чеснок, масло, шмат копчёного бекона. Взвалил кадку на плечо.
— Дети проснутся — пусть дома сидят.
— Уже наказала старшим, — ответила Варя. Подхватила свёртки, толкнула дверь плечом.
На улице солнце било в глаза. Воздух пах дымом.
— Что готовить-то будешь? — не выдержала она, когда мы вышли со двора.
— Скоро увидишь, — я улыбнулся и подмигнул.
  
Пока меня не было, народ времени не терял.
Мусор с пола сгребли в угол, лужи вытерли тряпками, столы оттащили от стен и расставили по залу. Не идеально, но уже похоже на трактир, а не на пожарище.