Шеф с системой. Противостояние (СИ)
Теперь люди сидели за этими столами и отдыхали. Бык уронил голову на скрещенные руки и похрапывал. Волк сидел рядом, привалившись к его плечу, и смотрел в одну точку пустым взглядом. Угрюмый устроился во главе дальнего стола, подпирая кулаком щёку, и веки его то и дело съезжали вниз.
Мужики с соседних улиц сидели кучками, кто-то негромко переговаривался, но большинство молчало. Сил на разговоры не осталось.
Лука примостился на лавке у самой печи. Глаза у старика слипались, он то и дело вздрагивал, но упрямо таращился по сторонам, не желая пропустить ничего интересного.
— Дед, шёл бы домой, — буркнул Угрюмый, не открывая глаз. — Сдохнешь тут.
— Сам сдохни. Я свою вывеску повесил, имею право посмотреть, чем кормить будут.
— Помрёшь — на твоей вывеске и похороним.
— Типун тебе на язык, Гришка.
Я поставил кадку с тестом на разделочный стол, скинул тулуп. Варя выложила рядом свёртки с сыром, бекон в промасленной тряпице, горшок с вялеными томатами.
— Прохор! Как печь?
Печник поднялся из-за стола, кряхтя и охая, доковылял до топки, сунул внутрь руку.
— Можно разжигать.
— Разжигай и дров не жалей, мне жар нужен сильный.
Он кивнул и принялся возиться с растопкой. Сухие щепки занялись сразу, затрещали, выбрасывая искры.
— Кипяток нужен, — сказал я Варе. — Много. И сковороду большую найди.
Она молча взяла котелок и пошла к бочке с водой. Двигалась медленно, как во сне. Тоже еле на ногах держалась.
Ничего. Скоро всем полегчает.
Пока вода грелась, я занялся томатами. Высыпал сморщенные, тёмно-красные, пахнущие солнцем и пылью ягоды в глубокую миску. Залил кипятком, накрыл крышкой.
— Это чего? — Лука вытянул шею.
— Томаты.
— Сушёные?
— Вяленые. На солнце сушили, не в печи.
— И какая разница?
— Когда на солнце их вялишь вкус другой становится. Слаще и насыщеннее. Печь сушит, а солнце — вялит. Сок внутри остаётся.
Лука хмыкнул, почесал бороду.
— Учёный ты, парень. Слова говоришь — не поймёшь нихрена.
— Скоро на языке поймёшь.
Я взял три головки чеснока, ободрал шелуху, положил зубчики на доску. Приложил плоской стороной ножа — хрясь. Ещё раз — хрясь. Резкий запах ударил в нос, перебивая даже гарь.
Угрюмый приоткрыл один глаз.
— Чесноком воняет.
— Пахнет, — поправил я. — Воняет — это от тебя. Когда мылся последний раз?
— Иди ты.
Кто-то из мужиков хихикнул. Бык заворочался, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся.
Томаты размякли. Я слил воду, вывалил их на доску и взялся за нож. Рубить надо мелко, почти в кашу, чтобы соус был однородным. Нож застучал по дереву ровным ритмом — тук-тук-тук. Красная масса расползалась под лезвием, выпуская густой сладковатый сок.
— Варя, сковороду на огонь. Масла в нее три ложки.
Она поставила чугунную сковороду на край печи, плеснула масло. Жир зашипел, начал потрескивать.
— Теперь смотри. Чеснок должен стать золотистым, но не коричневым. Коричневый — значит горький, выбрасывай и начинай сначала.
Бросил чеснок в масло. Зашкворчало, запахло так, что у меня самого слюна набежала. Помешал лопаткой, распределяя равномерно.
— А ежели подгорит? — Варя заглянула через плечо.
— Выбрасываешь. Я же сказал.
— Жалко.
— Жальче будет, если гостям горечь подашь. Запомнят на всю жизнь — и больше не придут.
Чеснок начал менять цвет. Бледно-жёлтый, золотистый… Сейчас.
— Томаты!
Вывалил рубленую массу одним движением. Соус забулькал, запах изменился — стал глубже, богаче. Кислота томатов смягчилась, чеснок отдал остроту, масло связало всё воедино.
— Ох, — Лука шумно втянул воздух. — Это чего ж такое?
— Соус. Основа для нашего блюда.
— Для чего?
— Увидишь.
Достал мешочек с огненной душицей. Развязал, зачерпнул щедрую щепоть тёмно-зелёных листев с красноватым отливом.
— А это чего? — Лука аж привстал.
— Приправа.
— Какая? Я все приправы знаю, такой не видал.
— Значит, не все знаешь.
— Дед, отвянь от человека, — Угрюмый уже смотрел в оба глаза. — Дай поработать.
Я усмехнулся и бросил траву в соус.
Секунду ничего не происходило. Потом масло вспыхнуло золотистым отблеском, над сковородой поднялся тонкий призрачный дымок. И запах…
Запах резкий, бодрящий, пробивающий насквозь, разлетелся по залу, заполняя собой все помещение.
Он влетел в ноздри и прочистил голову одним махом, словно кто-то распахнул окно в душной комнате. Хвоя, мята, перец — смесь от которой хотелось вскочить и бежать.
Бык дёрнулся и поднял голову, ошалело хлопая глазами.
— Чего⁈ Что⁈ Где⁈
— Лежи, дурень, — Волк уже и сам принюхивался.
Угрюмый встал из-за стола и подошёл ближе.
— Что за дрянь?
— Огненная душица. В лесу растёт, на солнечных склонах. Сама по себе — просто трава. А если бросить в горячее масло…
— То что?
— Скоро почувствуешь.
Лука замотал головой.
— Ух, ядрёна мать! Аж в носу свербит! — Он вдруг моргнул, потёр глаза. — Слышь, парень, а я вроде проснулся. Только что дремал — а теперь будто ведро воды на голову.
— Так и задумано.
Агафья в углу подняла голову. Мальчишки зашевелились спросонья. По всему залу люди просыпались, тёрли глаза, озирались. На лицах людей было одинаковое выражение: «Что происходит? Почему я вдруг не хочу спать?»
Я убавил огонь. Густой, тёмно-красный соус с золотистыми искрами масла готов. Пах он так, что хотелось есть немедленно и одновременно бежать куда-то.
— Варя. Сыр тащи и бекон нарежь тонко.
Она кивнула и бросилась выполнять. Тоже подействовало.
Угрюмый заглянул в сковороду.
— Чем кормить собрался, повар?
— Кое-чем новеньким. Называется «пицца».
— Чего?
— Скоро узнаешь. И запомнишь.
Тесто ждало своего часа.
Я запустил руки в кадку, вытащил упругий ком. Такое тесто само просится в работу.
— Муку на стол, — скомандовал я Варе. — Тонким слоем.
Она подхватила мешочек, распылила муку по доске. Белое облачко поднялось в воздух, осело на её руках и лице. Варя чихнула.
— Будь здорова.
— Сам будь. Чего делать-то?
— Смотри и учись.
Я отщипнул от кома кусок размером с кулак, положил на припылённую доску. Прижал ладонью, расплющил в лепёшку. Потом начал растягивать — от центра к краям, пальцами, не скалкой. Тесто поддавалось охотно, расползаясь в тонкий круг.
— Почему руками? — спросила Варя. — Скалкой же быстрее.
— Скалка выдавливает воздух, а пузырьки — это жизнь теста. Без них будет сухая подошва, а не хлеб.
Лука подобрался ближе, вытянул шею.
— Тонко-то как. Насквозь видно почти.
— Так и надо. В середине — тонко, по краям — толще. Видишь бортик? Он поднимется в печи, станет пышным.
Круг теста лежал на доске, почти прозрачный в центре. Я поднял его, перекинул на костяшки пальцев, крутанул древним неаполитенским жестом, которому обучался по видеоурокам. Тесто провернулось в воздухе и шлёпнулось обратно на руки.
— Ух ты! — Бык присвистнул. Он уже вовсю таращился на мои манипуляции, сон как рукой сняло. — Это как ты так?
— Практика.
— А если упадёт?
— Значит, не видать тебе пиццы, — усмехнулся я.
Переложил тесто на широкую деревянную лопату, припылённую мукой. Теперь — соус.
Зачерпнул ложкой из сковороды. Томатная масса была густой, ароматной. Выложил в центр круга и начал распределять — по спирали, от середины к краям, не доходя до бортика на два пальца.
— Много-то как, — Варя нахмурилась. — Размокнет же.
— Не размокнет. Печь высушит. Главное — не перелить.
Соус лёг ровным слоем, красным на белом. Запах огненной душицы снова ударил в нос, и по залу прокатился вздох — люди принюхивались, втягивали воздух.
Теперь сыр.
Рассольный сыр — это не моцарелла, конечно. Другая текстура, другой вкус, но за неимением графини сойдёт и дворянка. Я нарезал его тонкими ломтиками, разложил по соусу внахлёст, чтобы при плавлении слились в единое целое.